Книга Потуши мой пожар, Пышка!, страница 19 – Анна Черри

Когда я наконец высчитала нужную дверь, то сразу ломанулась к ней, не разбирая дороги.

Дверь была наполовину открыта. Я уже протянула руку — почти коснулась холодной металлической ручки… как вдруг замерла.

Изнутри донёсся голос:

— Мил, ну всё хорошо со мной. Говорю же — нога сломана, да пара ушибов. Ерунда. Не реви.

Это был голос Егора.

Хриплый, осевший, с каким-то непривычным надрывом. Словно он только что откашлялся после дыма или сдерживал боль. Но я узнала его бы сразу из тысячи.

Рядом с ним звучал другой голос — мягкий, воркующий, который что-то нежно щебетал в ответ.

А не та ли это блондиночка, что лежала в нашей постели?

Девица что-то неразборчиво заговорила снова, но интонации были такие заботливые, такие сладкие, что к горлу подкатил комок тошноты.

Я осторожно, стараясь не скрипеть кроссовками, сдвинулась в сторону и заглянула в палату. Очень и очень осторожно — одним глазом.

И да. Увидела её. Ту самую блондинку. Она сидела на краю его больничной кровати, держала его за руку и что-то нашептывала.

Значит, Мила.

Я медленно шагнула назад и скрылась за дверью. Внутри всё обожгло кипятком.

Какая же я идиотка!

Вот так — примчалась, бросив всё.

«Человеческое отношение»? «Страх за его жизнь»? Стало жалко его? Ей-богу, смешно.

Так зачем же я ломанулась сюда как угорелая?

Стало гадко. До тошноты, до кислого привкуса во рту. Я чувствовала себя последней дурой. Той самой бывшей, которая не может отпустить и прибегает по первому зову.

Мимо меня кто-то пронёсся — то ли санитар, то ли посетитель — грубо задев плечом. Меня пошатнуло, голова дёрнулась, и это резкое движение, словно пощёчина, отрезвило.

Да. Нет смысла оставаться здесь ни секундой дольше. Нужно уходить. Пока меня не заметили.

Я развернулась и зашагала к лестнице. Я почти дошла до поворота, уже взялась за перила…

И вдруг по коридору разнеслось истеричное, срывающееся на визг:

— Ах ты дрянь!

Я замерла. Словно ноги приросли к кафельному полу. Медленно, с нехорошим предчувствием, я обернулась через плечо.

На пороге палаты стояла мать Егора.

Эта женщина всегда была… странной. Импульсивной, с резкими перепадами настроения, порой откровенно неадекватной. Я раньше списывала это на возраст и тяжелый характер.

Но сейчас… сейчас она выглядела иначе.

Инфернально. Другого слова не подобрать.

Ну просто исчадие ада.

Глаза потемнели от злости и смотрели с ноткой безумия. Ноздри раздуты, нижняя губа дрожала крупной дрожью, плечи расправлены, сжатые кулаки побелели от напряжения. Словно цербер, готовый вот-вот сорваться с места.

Не хватало только потёкшей слюны для полного безумного образа.

— Это ты, мерзавка, во всём виновата! — завыла она сиреной.

Так громко, что звук, казалось, отражался от стен и множился. Люди вокруг вздрогнули. Даже дед с капельницей, который плёлся по коридору, держа аппарат перед собой как щит, шарахнулся в сторону, едва не споткнувшись.

— Это всё ты! Из-за тебя мой мальчик в больнице!

Я, окаменев, смотрела на эту разъярённую женщину. Язык прилип к нёбу. Я хотела сказать что-то разумное, спокойное, но вместо этого с губ сорвалось:

— Что я… сделала?

— Ты довела моего мальчика до такого состояния! — взвизгнула она ещё громче. — Ты его выгнала из дома! Он расстроился! Он переживал, и вот — попал в аварию! Из-за тебя, прохиндейка!