Книга Двуликий бог. Книга 2, страница 122 – Мэл Кайли

Третий удар стал роковым. Каждая жилка вздулась под кожей колдуньи чёрным ответвлением, золотые глаза разгорелись изумрудным огнём, она распахнула перекошенный гневом и болью рот и издала нечеловеческий вопль, от которого перехватывало дыхание, а голова разрывалась на части. Затем упала, завалилась на спину и замерла. Немного погодя, я ощутила сильный толчок в грудь, точно удар ветра, да только день был тихий, безветренный. Мне показалось, я расслышала отголоски дикого хохота, а после всё стихло. Я обернулась, взглянула на Всеотца — бледного, изнурённого, постаревшего на десятки лет. Помутившийся глаз его заполняла горечь, разочарование.

В страшной могильной тишине Один признал за собой непростительное преступление — он совершил убийство в стенах, где убийство было недопустимо, и ничто отныне не способно было смыть кровь с его рук. Помолчав, он повелел унести тело колдуньи прочь и предать его огню, чтобы и следа не осталось от проклятой великанши. Только когда меня оттеснили назад, и зал совета опустел, я с ужасом узрела истину: Гулльвейг принесла себя в жертву, чтобы вновь непоправимо очернить отца богов, а затем слиться воедино с величественной стихией бога огня. Всё происходило именно так, как она предсказывала, как она того хотела. Сорвавшись со своего места, я бросилась из зала совета, путаясь в складках длинного платья, проклиная слабость и дрожь в ногах.

Однако я опоздала. Когда я, наконец, оказалась на земляном валу вне стен Асгарда, тело Гулльвейг уже возлежало в погребальном костре, объятое языками пламени. Огромный орёл могучими взмахами крыльев раздувал его, не давал опасть. Он подозрительно походил на Тьяцци, и я догадалась, что это должен быть кто-то из рода великанов в колдовском обличье. Удивившись, я прислушалась к тихим разговорам асов и асинь. Оказалось, даже огонь не брал плоти погибшей ведьмы, не желал разгораться. Горькая усмешка против воли замерла на моём лице. Выходило, они его вынудили… Какая страшная глупость, необдуманное решение, позор для всего нашего рода. Асы расходились, и вскоре я осталась одна у почерневших остатков, у догорающего костра. В каждом порыве ветра я снова слышала смех. Её смех — победоносный, необузданный, дикий. Смерть Гулльвейг не принесла мне облегчения. Мы лишь даровали ей свободу.

Я успела совсем продрогнуть на холодном ветру, когда к пепелищу явился он. Локи шёл медленным шагом, держась ладонью за голову и шатаясь, точно был пьян или ранен. Длинные волосы отбрасывали жутковатые тени на бледное лицо, склонённое к земле. Невидящие глаза отливали раскалённым золотом, горели яростью, красиво очерченные губы перекосило от ненависти. Руки его дрожали от гнева, длинные пальцы были напряжены, и жилы на тыльной стороне ладоней проступали чётче, разгорались огнём, как мне уже доводилось видеть. Я испугалась и отпрянула, но двуликий бог точно и не видел меня вовсе. Его влекла Гулльвейг и то немногое, что от неё осталось. Он вздохнул, прошёлся мыском сапога по пепелищу, будто что-то искал.

— Локи… — неподчиняющимся голосом позвала я и, несмело приблизившись со спины, дотронулась до его плеча. Он вздрогнул, словно моё прикосновение причиняло боль, повёл плечом. — Локи, уйдём… Пожалуйста, давай уйдём отсюда… — голос надломился, и я больше ничего не сумела сказать. По неясной даже мне самой причине горло заполонили слёзы, хотя я ещё не понимала, что оплакивала. Из груди вырвался судорожный вздох. Ветер снова ударил в лицо, взметнул волосы, вызвав колкие мурашки по всему телу. Мы остались вдвоём, но неотступно ощущалось присутствие кого-то ещё — в каждом вздохе, в каждом шелесте листвы на деревьях. Бог огня выкинул руку в сторону и безжалостным движением отстранил меня прочь, так и не сказав ни слова. Жест показался мне очень жёстким, непреклонным, решительным.