Книга Принцесса Сарнгейта. Часть 1, страница 280 – Эльза Скарлетт

Я стоял молча, давая возможность леди выплеснуть всё своё возмущение по отношению ко мне. Сейчас возражать и оправдываться не имело смысла, иначе женский гнев разгорится ещё больше. Поэтому предпочёл молча выслушивать обвинения.

— Надеюсь, тебе всё-таки хватило совести и чести не совратить девочку, и в прошлый раз ты мне сказал правду! Или зуд в охальном месте так расплавил мозги, что ты решил поиграть с её чувствами, как последний мерзавец?

Королева предпочитала молча слушать выговор сестры. По её виду я понял, что она согласна с каждым словом. Глаза тёти Мишель, что была мне как мать, всё-таки наполнились слезами, а подбородок начал дрожать.

— Тётя Августа, я сказал вам правду! И не делал того, в чём вы меня подозреваете и обвиняете. Мне пришлось уделить время Патрисии, так как это было необходимо для дела. Герцог Истед должен был предупредить Лею об этом… но она не стала слушать.

— Ты считаешь, что это оправдывает тебя? – задала тётка вопрос.

— Конечно же, нет, - признал я.

— Ты совсем как… - губы королевы дрогнули от эмоций, - Как твой дядя! Он тоже считал, что ради высших королевских целей можно в чём-то пренебречь чувствами других. Это ошибка!

Я видел, насколько расстроена тётя. Если старшая сестра эмоции выплескивала в гневе, то младшая была более ранима и просто тихо плакала. Слышал, что женщины в «положении» более эмоциональны, но тут, похоже, дело было ещё и в прошлом.

Тётя заменила мне мать, когда той не стало, и я неплохо её знал. Она действительно переживала обо мне.

Опустившись на колени рядом, я обнял тонкий стан. Хоть мне и не положено было проявлять таким образом эмоции по отношению к монаршей особе, для меня это была прежде всего почти матушка.

— Тётя, я всё исправлю, - пообещал ей тихо.

Маленькая ладошка опустилась мне на голову, и почти невесомая рука стала гладить, жалея и утешая.

— Как же так? – риторически спросила она меня. – Я же всю жизнь пыталась тебе объяснить, что нет никого важнее, чем любимые люди. Не совершай наших ошибок, Корин…

Отец воспитывал меня весьма жёстко. Смысл девиза нашего дома «Неподвижен в подвижном» я понял ещё в восемь лет, когда потерял мать. Отец горевал, но никому не показал своей боли. Не дал себе ни дня, чтобы оплакать потерю женщины, что любил. Он оставался таким же твёрдым и несокрушимым и в день всеобщего траура и похорон. Таким он хотел видеть и меня.

С четырёх лет у меня были учителя и обязательные тренировки. Он контролировал моё воспитание и обучение, вмешиваясь сам по минимуму. Порой мне приходилось очень трудно, но герцог вбил в меня понятие ответственности и долга. Внушил, что я всегда должен быть сильным, умным и расчётливым.

Я не жаловался, пытался соответствовать, старался и хотел быть похожим на него. Отец был правой рукой брата-короля, его мечом и опорой, тем, кого боялись порой больше, чем дядю. Казнь королевы он совершил сам, не дрогнув и не усомнившись.

Я понимал, почему он не позволяет себе проявлять чувств даже с близкими людьми. Но порой мне это казалось неправильным. Любовь и ласку я получал от своей тёти, что была мне сначала няней, а потом стала почти матерью. Даже родная мать не уделяла мне столько внимания и заботы, как она. Тетя Мишель лечила мне ссадины и синяки после тренировок. Находила слова, чтобы подбодрить, когда я терял уверенность в себе. Успокаивала, когда было страшно и кошмары дворцового переворота преследовали в детстве по ночам. Смешила, когда хотелось плакать, но было нельзя. Подсовывала сладости, когда был наказан, чтобы утешить. И всё это делала тайком, ибо герцог Тенебрей не приветствовал чересчур мягкого отношения к своему наследнику.