Книга Рассвет Элларии, страница 170 – Джулия Фокс

— Что будешь делать первым делом после возвращения в столицу?

Я ответил слишком быстро, даже не задумавшись:

— Спать.

Жнец коротко рассмеялся, посчитав это хорошей гвардейской шуткой. Я — нет.

Шесть дней.

Новое письмо, ложащееся в тайное отделение походной сумки.

«Если вернусь, Дани... я больше никогда в жизни не исчезну без объяснений».

На этот раз моя рука, внешне спокойная, дрожала. Совсем немного, но дрожала.

Три дня.

Сборы лагеря. Финальная проверка оружия. Документы Союза. Согласование маршрута. Я начинаю верить, что этот кошмар действительно подходит к концу. Что цепи спадают. И в груди разрастается парализующий страх — мне становится по-настоящему, до дрожи в душе, страшнее всего за весь этот год.

Одна ночь. Последняя.

Весь лагерь Жнецов уже глубоко спал. Я сидел за маленьким походным столом, заканчивая очередное, последнее письмо. Чернила в дорожной фляге почти полностью закончились. Как, впрочем, и свободное место в моей сумке. Я аккуратно сообщил свои мысли бумаге, сложил лист вчетверо, запечатал конверт воском и не стал подписывать имя отправителя. Как делал всегда.

Потом я медленно открыл дорожную сумку. Внутри, перевязанная шнурком, лежала толстая пачка таких же точно конвертов. Десятки писем. Почти целый год моей вычеркнутой из жизни тоски. Я долго смотрел на эту бумажную стопку. Затем жестко закрыл сумку, затягивая кожаные пряжки, и поднялся на ноги.

Медленным шагом я подошёл к стене палатки, где на стальном штыре висел мой старый, изорванный календарь. Я взял кусочек угля и сделал последнюю, жирную отметку поверх последней даты. Последний зачёркнутый день ссылки. До окончания года изгнания оставалась всего одна-единственная ночь.

Вернуться обратно в Элларон и снова оказаться в ловушке безумных догадок её отца... Или приехать и с ужасом узнать, что возвращаться мне уже, по сути, некуда и не к кому. Завтра на рассвете я либо верну себе свою прежнюю жизнь, либо безвозвратно потеряю её остатки навсегда.

После хрустального, дышащего прохладой Ориона воздух Элларона казался раскалённым жидким золотом, которое приходилось со спазмами заталкивать в грудную клетку. С момента нашего возвращения едва миновало несколько недель, но иллюзия обманчивой лёгкости рассыпалась в прах в первые же сутки. Родные стены больше не дарили чувства безопасности. Мы с мамой постоянно дежурили в восточном крыле, пытаясь склеить распадающуюся реальность вокруг отца. Эвелин вернулась в Элларон позже нас — её экипаж пересёк столичные ворота лишь через несколько дней, но даже её вмешательство мало что меняло. Отец угасал с пугающей скоростью — этот необратимый распад бросался в глаза каждому, кто задерживал на нём взгляд дольше мгновения.

Он практически замуровал себя в четырёх стенах рабочего кабинета. Его сон превратился в редкие, рваные вспышки забытья прямо в глубоком кресле, среди выстроенных полукругом книг и накопителей, монотонно гудевших в полумраке. Отец одержимо, до кровавых трещин на пальцах, что-то чертил и вычислял. Но подлинный ужас крылся в ином.

— Поставки задерживаются на два дня, — сухим голосом произнёс отец, глядя на карту.

Я приоткрыла губы, готовясь что-то ответить, но осеклась. Отец застыл. Его рука с зажатым гусиным пером замерла в воздухе, а глаза мгновенно остекленели, уставившись в слепую пустоту на стене. Время растянулось в парализующий анабиоз. Мы с мамой затаили дыхание, боясь случайным шорохом разрушить этот жуткий ступор.