Книга Пункт назначения 1978, страница 18 – Виктор Громов

— Нет.

— Это правильно.

Вика еще ничего не успела понять. Ее нахальной уверенности в собственной неотразимости можно было лишь позавидовать. Объяснять ей что-то было совершенно бесполезно. Не поймет. Такие понимают и любят только себя.

Я развернулся и поплыл обратно. Сосед все понял, не стал меня догонять. А я плыл и думал, что первая любовь — страшная вещь. Эдакое оружие массового поражение. Сколько жизней она сломала за долгую историю человечества? Не перечесть.

Еще я поражался самому себе. Неужели вот это создание могло казаться мне прекрасным? Как я тогда мог всего этого не видеть?

До буйков долетел на адреналине. Там долго висел, обнимая шершавые бока поплавка. К берегу повернулся спиной. Это было глупо. Это было совсем не по-мужски. Я все прекрасно понимал. Но мне нужно было прийти в себя. Внутри клокотала злость — на себя, на свою дурость, на то, что тогда, в первый раз, из-за какой-то малолетней дряни так запросто сломал себе жизнь.

Сколько прошло времени, не знаю. Наконец, с берега донеслось Иркино встревоженное:

— Олег, возвращайся уже, домой пора.

Я словно очнулся.

Вики не было. Обе Иришки, полностью одетые, в платьях, стояли на берегу. Дядя Толя рядом, сидя на корточках, о чем-то беседовал с Юлькой. Я оттолкнулся от буйка, поплыл обратно и тут же понял, что совсем не могу грести, так сильно затекли у меня руки.

Паники не было. Только какое-то тупое равнодушие. Опустошение. Я перевернулся на спину вытянул руки и стал плыть, толкая себя одними ногами. Однажды прошлой жизни это спасло меня. Помогло и сейчас.

Доплыл на честном слове. На пляж выходил, опустив глаза. Почему-то было ужасно стыдно. В первую очередь перед собой. Ирки играли с псом. Дядя Толя старательно делал вид, что ничего не произошло. И я почувствовал к нему благодарность.

Уже во дворе дома он напомнил:

— Отпрашивайся у своих. Завтра утром выходим в море. Не забудь. Здесь, у подъезда, в шесть. Вернемся к обеду. Если будет нужно, скажи отцу, что мы живем тут.

Он указал на окно первого этажа. И я понял, что именно здесь стоял вчера приемник, из которого Татьяна Никитина пела своим нежным голосом.

— Хорошо, — пообещал я, — отпрошусь.

Я протянул Ирке руку, а сосед вдруг сказал:

— Олег, мой тебе совет, выкинь ты ее из головы. Не страдай. Дрянная она девчонка. Не стоит она того.

И с этим сложно было спорить. Я просто кивнул.

Дома мать хлопотала на кухне — готовила обед.

— Ира, Олег, — сказала она, едва мы пришли, — идите в душ. Соль надо смыть. Только чистую одежду возьмите, я вам в комнате приготовила. После душа нигде не задерживайтесь, приходите есть.

— Хорошо, мам, — ответил я.

Ирка просунулась вперед и цапнула со стола пряник.

— Положи! — прикрикнула мать. — Аппетит перебьешь.

Она снова была моей матерью. Моей и Иры. Заботливой мамой, а не злобной тенью, не желающей смириться с неизбежным.

В комнате я вдруг вспомнил, что не узнал одну важную вещь. Обернулся к сестре и спросил:

— Ир, а что тебе снилось? Ты плакала сегодня во сне.

— Я? — Она смешно наморщила нос. — Ничего. Я не помню.

Не помнит… Ну и ладно. Это всего лишь сон. Только на душе вновь стало неспокойно. Я мог обманывать кого угодно, но себя обмануть мне не удалось. С этими снами было связано что-то важное, что-то страшное. Непонятное для меня.