Книга Изгнанница, страница 43 – Наталия Леонова

— Тебе нравится? — спросил Алексей, застав ее у окна.

— Привыкну, — ответила она.

Он не стал спрашивать больше.

Первые недели ушли на обустройство. Анастасия училась понимать слуг (их греческий с вкраплениями турецких слов был похож на какофонию), знакомилась с соседями-европейцами — женами французского и английского атташе, скучающими дамами, которые пили кофе и сплетничали о местных обычаях. Она изучала базары: большой крытый рынок, где пахло шафраном, корицей, кожей и потом, где торговцы кричали, хватали за рукава, сбивали цену с двухсот пиастров до пятидесяти. Купила несколько шарфов из тонкой шерсти, медный поднос и мешочек с сушеными фигами.

Алексей пропадал в посольстве — русское посольство находилось в Пере, в большом особняке с русским флагом, — на переговорах с Портой, на приемах у французского посла. Они виделись за ужином и ночью.

Днем он был холоден. Вежлив, корректен, никаких лишних слов. Она отвечала тем же. Они не говорили о том, что происходит между ними по ночам. Не говорили о чувствах. Не говорили о будущем.

— Как прошел день? — спрашивал он, разворачивая салфетку.

— Хорошо, — отвечала она, нарезая кусочек баранины. — Я была на базаре. Купила шарф.

— Ты осторожно? Там могут обмануть.

— Я торговалась.

— И сколько заплатила?

— Сорок пиастров. Хотел двести.

Он чуть усмехнулся — редкость для дневного времени.

— Ты научишься жить здесь.

— Я уже учусь.

И снова замолкали.

Но ночью, когда слуги расходились, когда дом погружался в тишину, нарушаемую только криками муэдзинов с минаретов (этот звук поначалу пугал ее, потом стал привычным), он приходил к ней. Или она к нему. Они раздевались, не говоря ни слова, и занимались любовью. Страстно, жадно, иногда грубо. Она стонала, он рычал. Она царапала его спину, он сжимал ее бедра. А потом они лежали молча, глядя в потолок, и не знали, что сказать.

— Почему мы не можем говорить? — спросила она однажды, когда он уже собрался уходить в свою комнату.

— Не умеем, — ответил он.

— Научимся?

— Не знаю.

Он ушел. Она лежала одна и чувствовала, как внутри все кипит.

Константинополь, весна 1820 года.

Прошло полгода.

Анастасия привыкла к городу. Она знала, как правильно здороваться с местными («Мерхаба», легкий кивок, руку не подавать), какие платья надевать, чтобы не привлекать лишнего внимания (темные, длинные, с высоким воротом), какие рынки посещать, а каких избегать. Она выучила несколько десятков турецких слов — «су» (вода), «экмек» (хлеб), «тешеккюр эдерим» (спасибо), — научилась заваривать кофе по-восточному, с кардамоном и пенкой. Соседки — жены европейских дипломатов — считали ее странной, но приятной.

— Графиня, почему ваш муж никогда не бывает с вами на людях? — спросила однажды жена французского атташе, мадам Дюпон, маленькая блондинка с вечным недовольством на лице.

— Он занят, — ответила Анастасия, попивая кофе из маленькой чашечки. — Дела.

— У всех дела, — заметила мадам Дюпон, поправляя кружевной чепец. — Но мужья все равно находят время для жен. Например, мой Жан каждый вечер гуляет со мной по набережной.

— Мой Алексей предпочитает работать по ночам, — сказала Анастасия с каменным лицом.

Мадам Дюпон не поняла двусмысленности, но поджала губы и перевела разговор на цены на шелк.

Анастасия не стала объяснять, что ее муж находит время для нее, но только ночью. И что эти ночи стали единственным, ради чего она просыпалась по утрам.