Книга (не) Развод под Новый год. Загадаю счастье, страница 86 – Лера Корсика

Но она была бабушкой Степы. И, в отличие от сына, она не сделала мне ничего плохого. Наоборот — она предупредила, она рассказала правду, она выбрала мою сторону в этой войне.

— Екатерина? — ее голос в трубке звучал устало, но с ноткой удивления. — Ты?

— Здравствуйте, Маргарита Петровна, — я старалась говорить ровно. — Я хотела бы заехать. Поговорить. Можно?

Она помолчала, потом ответила: — Приезжай, конечно. Я дома.

Ее квартира встретила меня запахом лекарств и одиночества. Маргарита Петровна постарела за эти месяцы — осунулась, сгорбилась, под глазами залегли темные тени. Но взгляд остался таким же острым, проницательным.

— Проходи, — она посторонилась, впуская меня. — Чай будешь?

— Да, спасибо.

Мы прошли на кухню — ту самую, где когда-то она открыла мне страшную правду о своем сыне. Я села на тот же стул, она поставила чайник.

— Как Степа? — спросила она, не оборачиваясь. — Хорошо. Приходите в гости, он будет рад.

Она обернулась, и в ее глазах блеснули слезы. — Спасибо, Катя. За то, что не держишь зла. За то, что разрешаешь видеть внука. Я знаю, я не заслужила...

— Перестаньте, — перебила я мягко. — Вы не виноваты в том, что сделал Сергей. Вы предупредили меня, вы помогли. Я это помню.

Она села напротив, обхватив чашку руками. Пальцы ее дрожали.

— Я хочу извиниться перед тобой, — сказала она тихо. — За сына. За то, что вырастила такого... такого монстра. За то, что не увидела вовремя, не остановила. Думала, перебесится, остепенится. А он... — она махнула рукой.

— Вы не могли знать, — я накрыла ее ладонь своей. — Он взрослый человек. Сам отвечает за свои поступки.

Маргарита Петровна подняла на меня глаза. — Ты удивительная, Катя. Столько вытерпеть и не озлобиться. Я восхищаюсь тобой.

Мне стало неловко. — Я просто живу дальше. Ради детей. Ради себя.

Она кивнула, вытерла слезы салфеткой и вдруг сказала: — Ты знаешь, чем кончилось? Суд над ним.

Я замерла. — Слышала краем уха. Но подробно — нет.

— Условный срок, — Маргарита Петровна покачала головой. — Три года условно. За организацию нападения. Адвокаты постарались, убедили суд, что он раскаялся, что был не в себе, что больше не повторится.

Я молчала, переваривая информацию. Условный срок. Он останется на свободе. Будет ходить по земле, дышать тем же воздухом, что и мы.

— Ты боишься? — спросила свекровь, внимательно глядя на меня.

Я подумала. И поняла, что… нет. У меня была защита. И я верила в нее. Я была «за каменной стеной». — Не боюсь, — ответила я честно. — Он сломлен. Потерял все — бизнес, репутацию, любовницу, семью. Ему нечего терять, но и сил у него больше нет. Он не посмеет.

— Откуда такая уверенность?

— Он звонил мне, — я встретила ее взгляд. — Ночью. Просил прощения. Плакал.

Маргарита Петровна вздрогнула. — И что ты?

— Я простила. И попрощалась.

Она долго смотрела на меня, потом медленно кивнула. — Ты правильно сделала. Прощение — это не для него. Это для себя. Чтобы отпустить.

— Именно, — улыбнулась я.

Мы допили чай, поговорили о Степе, о его успехах в школе, о том, как он скучает по бабушкиным пирожкам. Маргарита Петровна ожила, улыбнулась даже. На прощание она обняла меня — впервые за все годы знакомства.

— Спасибо, Катя, — прошептала она. — За внука. За то, что ты есть.

Я вышла от нее с легким сердцем. Прошлое закрылось окончательно. Теперь можно было жить дальше — без страха, без обиды, без оглядки назад. Впереди была стройка, приют, Степа и Вадим. И это было главное.