Книга Кофе, кот и Воронцов, страница 16 – Лиля Брук

Люди составляли не менее важную часть декораций. Это был настоящий бомонд, о котором так восторженно говорил Вяземский. Дамы в платьях из тяжёлого атласа, парчи и шифона переливались, как диковинные рыбы в аквариуме. Блеск страз, шелест шёлковых юбок, мерцание жемчужных нитей - всё сливалось в гипнотизирующую какофонию роскоши. Мужчины во фраках и смокингах были сдержанным, но идеальным фоном, их тёмные силуэты оттеняли яркость дам. Повсюду слышался нарядный, приглушённый гул - смех, звон бокалов, светская беготня. Это жужжание было похоже на звук улья, полного золотыми пчёлами.

Откуда то сверху зала доносилась музыка - живой струнный квартет исполнял вальсы Штрауса. Звуки скрипок лились плавно и томно, словно ленты, обвивающие танцующих. Они не заглушали разговоров, а лишь создавали акустический фон, придавая происходящему сюрреалистичное, кинематографическое качество. Каждый жест, каждое движение гостей казались частью тщательно отрепетированного спектакля.

Среди этого блестящего муравейника ловко сновали официанты - безмолвные и невероятно проворные. В их белых перчатках, как в фокусе, сходились все лучи этого праздника. Они держали серебряные подносы, уставленные узкими флейтами с шампанским, где пузырьки поднимались бесконечной игривой вереницей. Они возникали перед вами бесшумно, как джинны, исполняя любое желание, выраженное лишь намёком взгляда. Я машинально взяла бокал, чувствуя, как холодное стекло приятно обжигает пальцы. Шампанское было таким же, как и всё вокруг - лёгким, игривым и до тошноты идеальным.

В этом ослепительном водовороте я чувствовала себя чужой. Моё бордовое платье, ещё недавно казавшееся мне верхом элегантности, здесь, на фоне этой студии кинематографического гламура, выглядело простовато и старомодно. Я крепче вцепилась в локоть Вяземского, понимая, что этот вечер - не праздник, а очередное испытание на прочность, где каждому отведена своя роль. А моя, судя по всему, была ролью живой приманки в этой позолоченной, пахнущей мёдом и лицемерием, ловушке.

Георгий Александрович, исполняя роль моего гида в этом мире позолоченной ловушки, то и дело наклонялся ко мне, понижая голос до доверительного шепота.

— Смотри, вон наш ректор, - он кивком указал на плотного седовласого мужчину в безупречном фраке, вокруг которого образовался небольшой круг подобострастного молчания. - Иван Фёдорович. Обрати внимание, как он держит руки - заложены за спину, как у Наполеона на Аркольском мосту. Рядом, та дама в синем - его супруга, Галина Петровна. Бывший проректор по хозяйственной части, поговаривают, до сих пор все сметы через неё проходят. А тот молодой человек с блокнотом - его личный аспирант - «психфак». Диссертацию пишет о невербальных сигналах власти в академической среде. Удобно, не правда ли? Подопытные кролики всегда под рукой.

Ивана Федоровича я знала, не лично конечно, всё- таки ректор, но видела на фото и мероприятиях.

— А вот, видишь, наше «золотое дно», - его взгляд скользнул в сторону пары лет пятидесяти. Мужчина был похож на упитанного, довольного кота в смокинге, а его жена - на изящную фарфоровую статуэтку, усыпанную бриллиантами. - Семья Орловых. Благотворительный фонд «Возрождение». Деньги у них - из металлургии, дед был «красным директором». Они обожают финансировать всё с приставкой «историко -»: историко-патриотические клубы, историко-культурные экспедиции… Главное - вовремя подсунуть им красивый отчёт с фотографиями, где они на фоне артефактов. И ни в коем случае не упоминать при них Маркса.