Книга Деревенская история, страница 41 – Яра Славцева

— Я чувствую.

Я уткнулась ему в спину, смеясь.

Он выключил воду, повернулся ко мне и сказал:

— Знаешь, я в своей жизни и задерживал вооружённых идиотов, и успокаивал пьяных мужиков, и в драку лез. Но разговор с собственной дочерью про «нюансы» меня пугает больше всего.

— Ничего, — утешила я. — У тебя ещё есть время морально созреть.

— С такой скоростью её развития у меня нет времени даже чай допить.

Я поцеловала его в щёку.

— Зато скучно не будет.

— С тобой и этой девочкой? Никогда.

И это, конечно, тоже было счастье.

Беременность — удивительное состояние.

С одной стороны, ты становишься мягче, чувствительнее, иногда плачешь над рекламой сока и умиляешься носкам размером с ладонь.

С другой — в какой-то момент можешь совершенно серьёзно приревновать собственного мужа к корове.

И нет, я не горжусь этой историей.

Но скрывать её тоже бессмысленно, потому что Лиза уже всем рассказала.

Началось всё с того, что у Пелагеи Семёновны заболела корова Милка.

Корова была значимая.

Почти член семьи.

Чуть ли не с характером лучше, чем у некоторых родственников.

Пелагея Семёновна прибежала во двор, заламывая руки:

— Верочка! Егорушка! Там Милка не ест и смотрит вбок!

Почему за корову должен отвечать ещё и Егор, я не поняла, но спорить не стала. Муж у меня, как и большинство хороших мужчин в деревне, обладал универсальной функцией «вдруг пригодится».

Мы пошли втроём: я, Егор и Лиза, которую никто не звал, но попробуй её теперь останови.

Во дворе у Пелагеи Семёновны действительно стояла Милка.

Огромная.

Грустная.

И, кажется, обиженная на весь крупный рогатый мир.

Я подошла, осмотрела, потрогала бок, задала хозяйке вопросы.

Егор тем временем встал рядом с коровой и начал её гладить по шее.

И тут случилось странное.

Милка, до этого стоявшая как трагическая статуя, вдруг оживилась.

Повернула голову.

Ткнулась ему в плечо.

И, что самое неприятное, посмотрела на мужа с выражением такой глубокой коровьей нежности, что мне стало обидно.

— Ну-ну, девочка, — сказал Егор этим своим голосом, которым вообще-то надо разговаривать только со мной, детьми и, допустим, новорождёнными котятами. — Сейчас разберёмся.

Милка тихо замычала.

Довольная!

Тянется к нему!

Лезет мордой!

Я выпрямилась и прищурилась.

— Интересно, — сказала я.

— Что? — не понял Егор.

— Ничего. Просто некоторые тут быстро находят подход к женскому полу.

Он посмотрел на меня.

На корову.

Снова на меня.

Лиза, конечно, всё поняла первой.

— Мам, — сказала она с восторгом, — ты что, ревнуешь папу к Милке?

— Не говори глупости, — возмутилась я слишком быстро.

— Говорю правду, — важно возразила дочь. — У тебя сейчас лицо специальное.

Пелагея Семёновна замерла, переводя взгляд с меня на Егора и обратно.

Муж медленно выпрямился.

— Вера, ты серьёзно?

— Я? Абсолютно нет. Гладь дальше свою Милку. У вас, я смотрю, взаимопонимание.

Вот на этом месте даже корова, кажется, почувствовала неловкость.

Егор закрыл глаза.

Лиза зажала рот ладонью.

Пелагея Семёновна сделала крохотный шаг назад, видимо, решив, что при всём уважении к Милке супружеские сцены в её дворе — это уже слишком.

А потом муж мой взял и рассмеялся.

Не издевательски.

Тепло.

Так, что я сразу почувствовала себя не грозной ревнивицей, а беременной дурочкой.

— Иди сюда, — сказал он.

— Зачем?

— Чтобы я при тебе гладил только одну нервную женщину.

Лиза захохотала первой.

Потом Пелагея Семёновна.

Потом, к моему собственному унижению, и я тоже.

Подошла.

Он обнял меня одной рукой, второй почесал Милку между рогов и тихо сказал мне на ухо:

— Ты у меня, конечно, удивительная.

— Сама знаю, — буркнула я.

— Но ревновать меня к корове — это новый уровень.

— Не к корове, — шёпотом возразила я. — А к интонации.

Он рассмеялся мне в висок и поцеловал туда же.

Милка, воспользовавшись моментом, ткнулась ему в бок ещё раз.

— Вот видишь? — не удержалась я.

— Всё, — сказал Егор строго. — С сегодняшнего дня с крупным рогатым скотом разговариваю исключительно сухо и по делу.

— И с козами тоже, — вставила Лиза.

— Особенно с козами.

Позже, уже дома, когда мы сидели на кухне, а Лиза в сотый раз пересказывала щенку, как «мама приревновала папу к Милке, и это был сильный взрослый поступок», я уткнулась лицом в ладони и сказала:

— Господи, позор какой.

Егор сел рядом, обнял меня за плечи.

— Не позор. Семейная история.

— Которую теперь будут помнить все.

— Конечно. Зато детям будет что рассказывать.

Я подняла голову.

— Каким ещё детям?

Он посмотрел на мой живот, потом на меня, и в глазах у него была такая нежность, что я мгновенно перестала переживать и про корову, и про свой беременный идиотизм.

— Нашим, — сказал он.

И всё.

После такого даже Милке можно было простить её рога, взгляд и подозрительную тактильность.