Книга Верни меня, страница 15 – Диана Каюмова

И самое страшное — он был прав.

Я допила воду, поставила стакан в раковину и вернулась в спальню. Легла, закрыла глаза и попыталась дышать ровно. Завтра он снова придёт в парк. Снова будет смотреть на меня. Снова будет играть в эту игру, которую он так хорошо умеет вести.

А я должна держать лицо. Должна быть холодной. Должна помнить, что он сделал.

Я помнила. Но моё тело помнило другое. Моё тело помнило его руки на своей талии. Его губы на своей шее. Его голос, который приказывал мне подчиниться, и то чувство абсолютного, полного, запредельного освобождения, которое приходило, когда я подчинялась.

Я сжала простыню в кулаке и заставила себя думать о Вере. О том, что она — главное. Что её спокойствие важнее моих желаний. Что я не могу позволить себе снова впустить его в свою жизнь — потому что он снова сделает мне больно. И на этот раз боль почувствует не только я, но и она.

Это была правильная мысль. Взрослая. Разумная.

Но перед тем как провалиться в сон, я всё-таки представила его руки на своих запястьях. И во сне не сопротивлялась.

Утром Вера разбудила меня, прыгнув на кровать с разбега.

— Мам! Мам! Сегодня дядя придёт? Ты обещала!

Я потёрла глаза и посмотрела на часы. Восемь утра. Парк — в полдень. У нас было время.

— Придёт, — сказала я. — Но сначала завтрак, умывание и одеться. И волосы причесать.

— А можно я сама причешусь? — Вера схватилась за расчёску и тут же запутала её в кудряшках. Я вздохнула и начала распутывать.

Пока я возилась с её волосами, она безостановочно болтала: о медведе, который всё ещё болеет, о качелях, о том, что «дядя Дима» (она уже запомнила его имя) сказал, что можно качаться высоко, но не слишком, потому что мама будет волноваться. Я кивала и слушала вполуха, думая о том, что мой ребёнок, сам того не зная, разобрал мою оборону по кирпичикам. Она уже привязалась к нему. Уже ждёт. Уже спрашивает.

Будет больно, если он исчезнет. Будет очень больно.

Но я сама открыла эту дверь. Сама разрешила ему войти. И теперь оставалось только надеяться, что я не пожалею.

К полудню мы были в парке. Вера в ярко-розовой курточке, с новой куклой в руках — моя попытка отвлечь её от мысли о Мишутке, — бежала впереди меня по аллее. Я шла чуть позади и сканировала пространство.

Дмитрий уже был там. Стоял у той же скамейки, что вчера, и держал в руках небольшой свёрток в подарочной бумаге.

Увидел нас — и улыбнулся. Вере. Потом мне.

Я кивнула в ответ. Холодно. Сдержанно. Как и обещала себе.

Но внутри, внизу живота, уже знакомо потянуло. Тело предательски помнило, зачем он пришёл. И ждало.

— Привет, — сказал он, подходя ближе. — Я скучал.

И я не поняла, кому это адресовано — Вере, которая уже тянула руки к подарку, или мне, стоящей в двух шагах с каменным лицом и пожаром внутри.

— Привет, — ответила Вера. — А что это?

— Это тебе. Открой.

Я наблюдала, как она разрывает бумагу, как достаёт набор цветных карандашей и альбом для рисования, как её глаза загораются восторгом. Она тут же плюхнулась на скамейку и начала рисовать, высунув язык от усердия. Дмитрий присел рядом с ней, заглядывая в альбом, и они начали обсуждать цвета и линии.

А я стояла и смотрела на них.

И думала о том, что эта картина — отец и дочь, рисующие вместе на скамейке, — была бы идеальной, если бы не одно «но». Если бы не три года разлуки. Если бы не его слова. Если бы не мой страх.