Книга Босс не по плану, страница 28 – Майя Нур

— Да. Временно.

— У Северова?

— Угу.

Тётя Люда смотрит на меня с тем же выражением, с которым смотрят все, когда слышат про Северова. Пауза. Оценивающий взгляд.

— Он давно сюда не ходит, — говорит она. — Лет пять уже. Раньше ходил — всегда один, всегда быстро. Хороший мальчик. Серьёзный.

— Хороший, — соглашаюсь я.

Тётя Люда смотрит на меня. Потом улыбается — широко, по-настоящему.

— Скажи ему, пусть зайдёт, — говорит она. — Борщ хороший сегодня.

Я беру поднос.

— Скажу.

Сажусь у окна. Ем борщ — он правда хороший — и смотрю на майскую улицу за стеклом.

Думаю о «Вера». О «Максим». О двух словах, которые поменяли что-то — негромко, без объявлений. Просто поменяли.

Думаю о Полине — о том, что она сказала «всё правильно». О том, что её «нет» стоило ему чего-то — я видела по лицу.

Думаю о том, что осталось восемь рабочих дней.

Восемь.

Потом беру телефон и пишу Кате: «Он назвал меня по имени».

Катя отвечает мгновенно — она всегда мгновенно, как будто ждёт: «ВСЁ. Я ЗНАЛА».

Я смотрю на это и думаю, что Катя, пожалуй, знала раньше меня.

Может быть, все знали раньше меня.

Кроме меня.

Доедаю котлету.

Восемь дней.

Восемь — это мало.

Восемь — это катастрофически мало.

Встаю, несу поднос, выхожу в коридор и иду к лифту.

В кармане — ключ-карта.

Лифт едет вверх.

Восемь дней, думаю я. Восемь рабочих дней.

А потом — что?

Лифт останавливается на двадцать втором.

Двери открываются.

Я выхожу.

И думаю, что «а потом что» — это, пожалуй, самый важный вопрос, который я пока не задала.

Ни себе.

Ни ему.

Скоро придётся.

В четверг вечером я иду на выставку.

Не потому что большой любитель современного искусства — я отношусь к нему примерно как к прогнозу погоды на май: уважительно, но без иллюзий. Просто Катя прислала ссылку три недели назад с сообщением «ты обязана это увидеть, там один художник делает инсталляции из бухгалтерских документов, это про тебя», и я пообещала, а Катя помнит обещания лучше любой CRM-системы.

Галерея — небольшая, в переулке между Покровкой и Чистыми прудами. Я нахожу её с третьей попытки, потому что навигатор уверенно ведёт меня во двор без выхода, а потом в тупик. Это, наверное, тоже искусство.

Внутри — негромко, немного людей, приятный запах дерева и кофе из маленького буфета у входа. Я покупаю билет, получаю буклет и иду смотреть на то, что художник сделал из чужих налоговых деклараций.

Это, как ни странно, красиво.

Я стою у третьей инсталляции — огромная стена из сложенных пополам листов А4, из которых торчат только уголки, и каждый уголок подписан от руки: «чья-то жизнь», «чей-то дом», «чья-то ошибка» — и думаю о том, что Катя права. Это действительно про меня. Восемь лет я складывала чужие жизни в цифры, и никогда не думала о том, что за каждой ведомостью — кто-то, кто купил дом или сделал ошибку.

— Интересно?

Я вздрагиваю.

Оборачиваюсь.

Северов стоит в полутора метрах от меня. В тёмном пальто, с буклетом в руке, и смотрит на ту же стену из деклараций.

Я смотрю на него.

Он смотрит на стену.

— Вы, — говорю я.

— Я, — подтверждает он. И поворачивается ко мне — спокойно, как будто встретить ассистента на выставке в четверг вечером это совершенно обычное дело.

— Вы... сюда пришли? — Это звучит глупо, но я не успеваю придумать умнее.