Книга Я (не) буду твоей, страница 72 – Алиса Браун

— Его уже перевели из реанимации в интенсивную терапию. Состояние стабилизировали, можете зайти, — тихо сказала она, указав на дверь с большим смотровым окном.

Я подошла ближе на ватных ногах. Первое, что я увидела через стекло, заставило меня судорожно выдохнуть и прижать ладони к лицу.

Папа лежал на высокой медицинской кровати, обвешанный датчиками, бледный, но... он был в сознании. А рядом сидела мама. Она возмущенно размахивала руками, явно отчитывая его за что-то, а он просто смотрел на нее. Смотрел такими влюбленными, теплыми глазами, и на его измученном лице играла слабая улыбка.

Я застыла у стекла, любуясь ими и глотая слезы облегчения. Мама даже не написала мне, что он пришел в себя! А я стояла и смотрела на эту картину из своего детства. Она всегда вот так ругается, когда переживает, а он смотрит на нее так, словно она самая прекрасная женщина во Вселенной.

Я осторожно толкнула дверь и вошла в просторную светлую палату.

Они оба тут же обернулись. Выглядела я, наверное, просто ужасно: растрепанная, в помятом офисном костюме, с красными, опухшими от слез глазами. Но они оба сделали вид, что всё именно так, как должно быть.

Мама вскочила со стула и крепко, до хруста в ребрах обняла меня, а после я бросилась к папе, осторожно прижимаясь к его плечу, боясь задеть провода капельницы.

— Вы могли бы хоть позвонить и сказать, что он уже очнулся! — всхлипнула я, пытаясь звучать возмущенно, но голос дрожал.

— Да какой там звонить! — отмахнулась мама, утирая собственные слезы. — Этот невыносимый мужчина меня вообще не слушает! Кать, ну хоть ты его поругай, может, он тогда что-то поймет?

— Мам, если у тебя за тридцать лет брака это не получилось, чем я тебе помогу?

Я искренне рассмеялась сквозь слезы, чувствуя, как отпускает ледяной страх.

— А он свою дочь всегда лучше слушает, чем ворчливую жену!

Но проблема в том, что папа никого не слушал. Он всю жизнь всё делал только для дома, для нас. Работал на износ, брал дополнительные смены на заводе и совершенно себя не жалел. Сколько на него ни злись за это упрямство, его уже ничего не исправит. И даже если мне от этого сейчас было невыносимо горько, я всё равно была бесконечно ему благодарна.

— Ты чего такая грустная, воробушек? — хрипло, но с улыбкой спросил папа, непонимающе глядя на мои мокрые щеки.

И вправду. С чего это мне грустить? Это же не мне мама пару часов назад звонила в истерике, крича в трубку, что он потерял сознание прямо у станка! Вот всегда он так.

— Кать, а знаешь, что самое паршивое?

Мама снова перевела на меня возмущенный взгляд, хотя в ее глазах плясали смешинки облегчения.

— Его тут в реанимации медсестра по щекам бьет, глюкозу в вену вливает, в чувство кое-как приводит. Он глаза еле-еле открывает. Она у него спрашивает, чтобы сознание проверить: «Мужчина, что вы сегодня ели на обед?». А он на нее смотрит и выдает: «А вы с какой целью интересуетесь, девушка?». Ну не паршивец ли?! Довел нас до седых волос! А сам шутки шутить.

— Настоящий проказник! — поддакнула я, чувствуя, как по щекам снова текут слезы, но уже от смеха.

Я смотрела на них и понимала: вот она — настоящая любовь. Не та, о которой пишут в глянцевых журналах, а вот эта. С запахом корвалола, бессонными ночами у больничной койки и неуместными шутками сквозь страх.