Книга Враг моего мужа, страница 71 – Маргарита Абрамова

А Пташка — другая.

Она жмётся ко мне во сне, будто в поисках тепла, но, по правде, сама его раздаёт. Сама согревает, заполняет пустоту, о которой я и не подозревал, пока она не появилась. Да только я в этом тепле никогда не нуждался. Я всегда подпитывался темной энергией, она работает иначе.

Чтобы не повторилось то, что случилось в наш первый раз, когда я потерял контроль, стал дозированно выпускать тёмные силы. Понемногу. Осторожно. Как лекарство, которое может спасти или убить, в зависимости от дозы. Я ожидал, что она будет сопротивляться, что свет в ней воспротивится тьме, но она откликнулась.

Стала ещё более чувственной.

И кажется, я подсел на её реакцию. Как на сильнодействующее зелье, которое сначала пробуешь из любопытства, а потом не можешь остановиться. Она воспринимала всё острее, становилась более трепетной в моих руках. Каждое прикосновение отзывалось в ней дрожью, каждый шёпот — стоном, каждое движение — криком. Она горела подо мной…

А после вымотанная, с распухшими от поцелуев губами, со следами моих пальцев на бёдрах, как сильно я её сжимал, вся разнеженная и обессиленная, она засыпала на моей груди. Доверчиво. Беззащитно. Так, как не засыпала со мной ни одна женщина.

Пожалуй, теперь я понимаю деда. Того самого, который когда-то женился на светлой. Стало ясно, что его толкнуло на этот шаг и заставило пойти против природы, против законов рода, против здравого смысла.

Свет во тьме горит ярче. И греет сильнее. И манит неудержимо.

Этой ночью я разжёг настоящий пожар. Я мучил её — медленно, дразняще, не давая разрядки, заставляя выгибаться и просить. Давал — резко, глубоко, без промедления — и снова мучил. Снова давал. Снова мучил. И каждый раз, когда она думала, что это конец, я начинал заново — безжалостно, неутомимо, одержимо.

Мы оба были в этом огне. Горели и теряли себя, находя в чём-то новом.

Но не о том я думаю сейчас.

Сегодня я направляюсь в Совет, откуда меня с позором выгнали год назад, объявив изгнанником, лишив голоса, имени, права называться тем, кем я был. И вот я возвращаюсь.

Стоит мне войти в главный холл, как всё замирает.

Шепотки стихают, шаги затихают, служащие застывают, случайные посетители отступают к стенам, будто боятся, что я могу их задеть. Все испуганно косятся в мою сторону, но смельчаков что-то сказать, остановить, потребовать объяснений нет.

Я специально немного отпускаю тёмные эманации, чтобы страх и непонятное беспокойство пробирались под кожу, заставляли сердца биться чаще, а ладони потеть. Чтобы они знали — я вернулся. И не собираюсь быть тихим и покорным.

Поднимаюсь на верхний этаж, где уже началось собрание. Голоса доносятся из-за тяжёлых дверей, и я слышу Уоррена, его уверенный, властный тон, его любимые фразы про «законность» и «порядок». Я слушаю и усмехаюсь. Скоро он запоёт по-другому.

Без стука захожу.

Дверь распахивается и все головы поворачиваются в мою сторону. За круглым столом знакомые лица. И конечно же, Филипп Уоррен сидит во главе стола, в кресле, которое когда-то принадлежало его отцу.

— Простите за опоздание, — говорю с усмешкой, нагло проходя к круглому столу и опускаясь на своё старое место. Справа от председателя. Там, где я сидел всегда.

— Какого… — не сдерживается в выражениях лорд Этертон, толстый, красномордый старик, который всегда ненавидел тёмных.