Книга Не та героиня этой дорамы 3, страница 17 – Дада Смехова

Боже, какой же он предсказуемый в своём благородстве. Была уверена на миллион процентов: скажи я сейчас «да», и этот святой человек тут же всё прекратит, даже если его самого будет разрывать на куски от желания.

— Нет, — прошептала я, почти невесомо стирая пальцем капельку пота с его виска. — Кажется, уже совсем не больно.

От этой его внезапной нежности, от тихих вопросов, проверяющих мой комфорт, у меня перехватывало дыхание. В его взгляде промелькнуло что-то осознанное. Мне отчаянно, до боли в груди хотелось верить, что он наконец-то пришел в себя. Что сейчас, в эту секунду, всё, что происходит между нами — не действие дурмана, а осмысленный, настоящий выбор. Мой и его.

Я заглянула ему в глаза, пытаясь нащупать ту тонкую нить связи, которую мы так старательно запутываем.

— Прости меня, — выдохнула я ему в самые губы.

Это «прости» было за всё сразу: за коварство, за духи, за то, что втянула его в этот хаос. Я очень надеялась, что он поймет. Что у меня еще остался шанс быть не просто «проблемой» в его жизни, а кем-то, ради кого он готов забыть про все запреты.

Шенли замер. Мои слова повисли в воздухе, смешиваясь с запахом благовоний и жаром наших тел. Я ждала его реакции, как приговора, чувствуя, как под моими пальцами на его плечах бешено колотится его сердце.

Он всё еще бережно держал моё лицо в своих ладонях, вытирая слезы, которые — ну вот зачем?! — опять предательски текли из моих глаз. Шенли притянул меня к себе и поцеловал. Это был поцелуй-утешение — такой нежный, как умел только он один.

Его пальцы снова и снова смахивали влажные дорожки с моих щек. Он крепче прижал меня к себе, а его рука мягко опустилась мне на спину, поглаживая успокаивающим жестом. Кажется, буря внутри него улеглась; он снова обрел ту самую способность контролировать себя, которую я так старательно пыталась взломать.

Я невольно улыбнулась ему и собственным нелепым мыслям.

«Господи, ну всё у нас не как у нормальных людей, — пронеслось в голове. — Вместо испепеляющей страсти и роковых жестов — какие-то сопли и слезы в три ручья».

Но в этой неправильности было столько правды, сколько не было во всех моих хитроумных планах. Я обняла его еще крепче, буквально врастая в него, и уловила его судорожный, рваный вздох мне в самую шею.

Мы замерли в этой тишине, и я поняла: сейчас, в этом объятии, мы были ближе друг к другу, чем когда-либо до этого.

Я потянулась к его губам, отчаянно желая вернуть ему всё то тепло, что он только что мне подарил. Даже если эта нежность — лишь плод моего воображения, даже если я всё это себе придумала… сейчас это не имело значения.

Я углубила наш поцелуй, вкладывая в него всё, что не решалась произнести вслух: свою благодарность, свой страх и ту безумную надежду, что зародилась где-то под сердцем. На мгновение я напрочь забыла, как подобные порывы могут подействовать на него сейчас, я просто отдаваясь моменту.

Ответом мне было его дрожащее, сбитое дыхание и тихий, почти призрачный стон на самой грани слышимости.

Его руки на моей спине снова напряглись, но на этот раз в этом не было грубости — только невыносимая, острая потребность быть еще ближе, если это вообще было возможно.

Я сделала всего одно движение, качнувшись к нему, и тут же была буквально впечатана в его грудь. Снова этот звук — то ли тихий стон, то ли слишком глубокий выдох прямо мне в рот. Я чувствовала, как его ладони едва заметно дрожат, когда он притянул меня к себе.