Книга Не та героиня этой дорамы 1, страница 135 – Дада Смехова

Ну да, по его внутреннему моральному кодексу мы уже, кажется, нарушили всё, что можно: и приличия, и субординацию, и карму заодно.

В его картине мира он сейчас — демон разврата и бесчестия.

И главное — всё этопосреди улицы.

И вот на этом фоне у меня опять возникает главный вопрос:

что во мне такого ценного, что он идёт на такие жертвы?

Мои руки лежали у него на плечах, его ладонь — на моей талии. Настолько лёгко, что я её почти не чувствовала, будто он касался меня кончиком мысли, а не рукой. Но, что характерно, руку не убирал.

Я привстала на цыпочки и потянулась к его лицу — в прошлый раз ведь именно так он поддался и даже позволил себя поцеловать.

Теперь, в отличие от темного переулка, я видела его лицо очень чётко и отслеживала каждый миллиметр реакции.

Никакой реакции

Стоял с благородным безразличием.

Только глаза выдавали — чуть сузились и цепко следили за каждым моим движением. С интересом.

Я осторожно провела пальцами по его щеке. Он даже не дёрнулся.

Ну ладно, стойкий ты наш. Думаешь, тебя уже не вывести? Посмотрим.

— Я вам нравлюсь… по-настоящему? — мягко спросила, продолжая наш идиотский спектакль. — Или ваши слова — это тоже часть игры?

Я смотрела прямо ему в глаза, а он, наклонив голову, изучал меня почти пристально.

Я видела, как его взгляд скользит к моим губам, потом поднимается к глазам, будто он пытался там что-то вычитать, потом снова возвращается к губам — как глухой, которому приходится считывать текст по движению рта.

И это уже становилось опасным.

Когда на тебя так смотрят, легко забыть, где ты, кто ты и почему вообще решила, что всё это неправда.

Но мы ведь в романе, да?

Наверное, это просто аура главного героя так давит: правильный, идеальный, весь из себя добродетельный.

Вот и тянет взять и чуть-чуть его… подпортить.

Я тяну его ближе, всё внимание уже на его губах.

Он поддаётся и склоняется ко мне, как в лёгком трансе.

Я касаюсь его губ — он на мгновение замирает, приоткрывает рот и позволяет себя поцеловать. Снова сам ничего не делает, просто стоит и, кажется, даже не дышит. Приходится целовать его самой.

Я наклоняю его ниже, к себе — ему, наверное, неудобно так сгибаться, но он даже вида не подаёт. Такой послушный, мягкий, податливый, будто боится спугнуть меня лишним движением. От этого у меня только прибавляется смелости.

Я чуть отстраняюсь — и чувствую, как он тянется за мной, словно магнитом. Осознаёт, что я отступаю, и смотрит так, будто спрашивает: «Почему остановилась?»

Я встречаю его взгляд, вижу в нём желание продолжить, но он словно боится произнести его вслух. Улыбаюсь. Его глаза снова притягиваются к моим губам — и на этот раз он сам наклоняется, чтобы поцеловать.

Его руки тянутся к моему лицу, осторожно обнимают и поддерживают, придают правильный удобный наклон. Он повторяет моё движение — только ещё нежнее, аккуратнее, будто держит что-то хрупкое. Легко касается моих губ своими, так мягко, что я даже не помню, чтобы меня когда-либо целовали с такой осторожной, почти нереальной нежностью.

Кажется, это и правда его первый настоящий поцелуй.

Он медленно повторяет те же движения, что я ему показала — и, чёрт возьми, делает это так, что я превращаюсь в желе и внутренне сползаю где-то в район его сапог. Слишком сладко. Слишком мягко. Слишком… правильно.