Книга Искатель, 2010 №1, страница 45 – Сергей Саканский, Станислав Родионов, Александр Голиков

— Странное имя, — заметил Рябинин.

— Ничего странного, от Зайки.

— А моя жена от меня ушла, — поделился Лошадников. — Якобы во мне нет ничего мужского, хотя я иногда матерюсь.

Палладьева кольнула обидная догадка — этого мужского не хватало и ему. Бывал в передрягах смертельных — и никогда не трусил, а сейчас — нет, не трусость, а нескончаемое нервное напряжение. Как будто где-то болит, но не можешь понять где.

— Жениться вторично не буду, — поделился Лошадников. — А зачем? Женятся, когда любовь. Теперь же секс.

— Лейтенант, не остри, — приказал майор.

Лошадникова неожиданно поддержал Рябинин:

— Я не могу слушать песни. Мир разнообразен: работа, искусство, литература, спорт, природа... Но все по боку — только любовь и секс. Мне это непонятно.

— Думаю, — взялся объяснить Лошадников, — что идет реклама. В стране затоваривание презервативов; надо, чтоб раскупали.

— Лейтенант, отставить пошлости! — велел Леденцов.

Палладьев достал вторую бутылку коньяка. Рябинин вгляделся в его лицо. Вроде бы ничего не изменилось. Только вместо веселой энергии на него легла неприметная тень. Тот же взгляд, только дольше задерживался на увиденном. Те же белокурые вихры, только теперь они походили на лежалую стружку.

— Дорогие гости, напомните, когда включать капучин-ницу, — попросила Татьяна.

Рябинин, чтобы пресечь разговор о любви, поделился:

— Сегодня бегал по инстанциям, и память заклинило. Судью назвал «Ваше преподобие».

— Поправился бы, — заметил майор.

— Я и поправился, назвал «ваша светлость».

— Надо было «ваше сиятельство» или «ваше благородие», — сказал Лошадников.

— «Ваша честь», — поправила Татьяна.

Коньяк пригубляли уже без тостов. Каждый наливал себе сам. Разговор сделался несколько сумбурным. Где коньяк и мужчины, там разговор о политике. Татьяна спросила, может ли страна зваться великой, если из Израиля завозит стебли сельдерея, а кнопки из Италии? Леденцов удивился: какое величие, если милиционеров зовут «оборотнями». Лошадников заметил, что все перенимается у американцев, в то время как их «бигмак» в русский рот не пролезает. Рябинин сказал, что величие страны зависит от количества умных людей у власти. Палладьев промолчал.

Леденцов громко заметил:

— Лейтенант, ты взял пятый блин. Ешь, будто в космос отправляешься!

— Товарищ майор, мы все из космоса, что доказано научно. В метеоритах нашли следы органики.

— Лейтенант, мы произошли от обезьяны.

— Правильно, которая прилетела на метеорите.

Татьяна принесла капучинницу, которая урчала, мигала огоньком и фыркала. Коньяк решили больше не пить, тем более что он кончился. Лошадников доел последний блин. Майор дожевал бутерброд с икрой летучей рыбы. Палладьев был им благодарен: никто не упомянул о его преступлении.

Рябинин встал и поднял свой фужер с остатками коньяка:

— Все поступки людей обусловлены той или иной выгодой. Работают за деньги, любят за секс, родственников связывают кровные узы... Но есть чувство, которое бескорыстно — это дружба. Игорь и Татьяна, пусть у вас будет любовь, но пусть она будет сцементирована самым прекрасным состоянием человеческого духа — дружбой...

Не так давно по городу поползли странные слухи: они исходили от бомжей, которые обитали на Троекуровском пустыре, что рядом с кладбищем. По их словам, время от времени в сумерках на пустыре появляется странная фигура, чей вид приводит в трепет даже трезвого человека, не дрожащего от вечного холода и похмелья, хотя, конечно, такого человека вряд ли возможно сыскать среди бомжей.