Книга Вера для мажора. Услышь меня, страница 114 – Ника Оболенская

Взвизгнув, лечу навстречу Тиму и падаю к нему в объятия.

Целую жадно его щеки, губы, подбородок, приговаривая, как заведенная:

— Невозможный. Белобрысый. Гад.

Тим фиксирует мой затылок и сминает губы, углубляя поцелуй. Хозяйничает во рту, успевая пожамкать мою задницу. И мысли тут же съезжают к… этому самому.

— Проткнешь меня своей колбасой, — ворчу, глядя в любимые глаза.

Хмыкает:

— Еще скажи, что не скучала по ней.

Скучала. По всему тебе.

Жмусь растроганно, вдыхая аромат его парфюма. Тим ласково касается моего лица:

— Ну, что там говорит твой доктор Чак-Чак?

По привычке читаю по губам и фыркаю.

— Он Чен. И он сказал, — набираю в грудь побольше воздуха и выпаливаю: — Сказал, что через пару месяцев я буду слышать почти так же, как все. А пока — только очень громкие звуки.

— Ну тогда…

Тим складывает ладони рупором и кричит:

— Я люблю тебя, Ведьма!

На нас оглядываются, удивленно смотрят, но мне плевать. Потому что я его слышу!

В груди распирает от запредельной эйфории. Еще немного, и я взлечу вверх, как воздушный шарик.

— Я люблю тебя, мое мажорище.

Еще несколько месяцев назад мне казалось, что между нами война, обоюдная ненависть и стена из предрассудков и обид. Но войны заканчиваются перемирием, стены рушатся, а ненависть… Она трансформировалась в самое светлое чувство на Земле.

Вжимаюсь носом Тиму в грудь, осознавая, какой сложный путь мы прошли вместе.

И сколько еще пройдем. Но самое главное, что мы сделаем это вместе.

— Ты его украл у костюмеров? — В шоке разглядываю прикид Тима. — Похож на Бонда… Хотя нет! На павлина.

Я бессовестно вру.

Ему идет эта чертова классика.

Черный цвет делает Тима взрослее и как-то строже. Загорелую кожу оттеняет белизна рубашки с той самой фигней, которую умные люди называют придурковатым словом «манишка», а люди попроще давно окрестили «мошонкой». Широкий пояс брюк, бабочка, запонки на манжетах — каждая деталь буквально кричит о роскоши и состоянии владельца.

— Эй! А куда дели моего белобрысого оболтуса, который пачкает пастой всё зеркало в ванной и вечно теряет носки? — не могу удержаться от подколки.

— Не душни, Ведьма. Я и тебе, кое-что прикупил. — Его губы расплываются в довольной ухмылке.

— Гонишь? — Качаю головой. — Я уже не уверена в том, что хочу продолжать…

— Сдаешься? — Тим радостно потирает руки.

Ах ты вредитель!

Мы всю неделю спорим, что классическая музыка проигрывает року и тяжелому металлу.

Мой «бабушкин пианист» стал в позу и заявил, что я просто ничего не смыслю в классике. И прямо таки навязал этот поход в оперу.

— Вот еще! — гримасничаю, а у самой сердечко взволнованно стучит.

— Но знай, если я усну и буду храпеть громче солистов, то во всём виноват ты… — бурчу, принимая из его рук чехол с чем-то невесомым и мягким.

— Тебе понравится! — Тим убирает руки в карманы брюк. — Давай уже, собирайся, а то опоздаем.

Решительно топаю в гардеробную и открываю чехол.

Святые ежики!

— Да ты издеваешься, — произношу тихо, а руки уже сами вытягивают нежную ткань, похожую на паутинку.

Выхожу к Тиму и ерничаю, пытаясь скрыть волнение:

— Мне не хватает только бабушки Императрицы и кулона «До встречи в Париже».

— Анастасии Романовне не брякни такого, запилит, — ржет Тим и чмокает в губы.

— Ты прекрасна, Ведьма! У меня привстал.