Книга Кейта: Дочь Леса. Книга 1, страница 79 – Мария Эмви

Вздохнув, он отошел от частокола и начал мерить шагами небольшое пространство, вытаптывая траву. Инсин говорил, и слова, которые он так долго держал в себе, хлынули наружу.

— Мой отец, Хулан-хан, — юноша остановился и посмотрел на Ойгона, — он всю свою жизнь шел к этой войне. Всю свою сознательную жизнь. Великая Сушь — это не причина, это лишь повод. Он годами копил силы, заключал союзы, изучал ваши земли. Отец был одержим идеей покорить север! Эта мысль была его воздухом, его хлебом. Он считал вас, ваш народ, главной преградой на пути к величию нашей орды. Презирал вашу магию, потому что не мог ее контролировать. Ненавидел ваш лес, потому что не мог его покорить.

Инсин снова зашагал, его голос стал ниже, напряженнее.

— И вот, когда все было готово, когда тысяча лучших воинов ждала лишь одного его слова, чтобы обрушиться на вас, как лавина… все меняется. За одну ночь. Он, который никогда не менял своих решений, который скорее бы умер, чем признал свою неправоту, вдруг говорит о мире. О перемирии! Отец, который считал любую просьбу проявлением слабости, посылает меня просить вас о помощи в похоронах. — степной воин остановился и посмотрел на свои руки. — Вы думаете, это раскаяние? Прозрение? Нет, это очевидная ложь. Холодная, продуманная и чудовищная! Я не знаю, какова ее цель. Может, он хочет усыпить вашу бдительность, чтобы ударить, когда вы меньше всего этого ждете. Может, он хочет, чтобы я стал его шпионом, выведал ваши слабые места. А может… быть может, все еще хуже.

Юноша поднял на Ойгона свои полные муки глаза.

— Я говорил вам, что он изменился. Но это не просто изменение, а… подмена. Этим утром я посмотрел ему в глаза и не узнал его. В них не было ни гнева, ни скорби по дочери, ни радости от моего возвращения. Лишь лед. А от него самого исходила тьма. Холодная, липкая, неестественная… Словно что-то чужое поселилось внутри него, в его душе, и теперь смотрит на мир его глазами.

Он говорил, и с каждым словом понимал, что переходит черту. Инсин выдавал тайны своего улуса, своего отца. Он предавал свой род! Но молчать он больше не мог. Этот груз был слишком тяжел для него одного. Ойгон слушал, не перебивая. Его лицо становилось все более хмурым, морщины на лбу — глубже. Он был не просто хмур. Он был напуган. Каждое слово Инсина ложилось на его собственные, самые страшные подозрения, подтверждая их.

— Темная аура… холод… — пробормотал он, когда Инсин замолчал. — Внезапная перемена планов. Жестокость, лишенная эмоций…

Старик закрыл глаза, и его губы беззвучно зашевелились. Он вспоминал древние тексты, предостережения предков, рассказы о битвах, которые велись еще до того, как его прадед родился.

— Все, о чем ты говоришь, дитя… — наконец произнес он, и его голос был глухим от дурного предчувствия. — Все это указывает на одно. В ваше дело действительно вмешался кто-то со стороны. Сила, с которой не заключают сделок безнаказанно.

Ойгон открыл глаза, и в них был неподдельный ужас.

— Есть лишь одно существо, чье прикосновение оставляет такой след. Чей холод способен заморозить даже самое горячее сердце. И чья ложь слаще меда и смертоноснее яда.

Инсин смотрел на него, ожидая ответа, который его душа уже знала.

— Это почерк древнего врага. Нашего истинного, извечного врага! Не степного народа, не других кланов. А того, кто правит внизу. Кто жаждет поглотить и степь, и тайгу, и весь Средний мир, ввергнув его в вечную тьму и холод. — Ойгон посмотрел на Инсина, и его слова прозвучали как приговор для них обоих. — Твой отец несомненно заключил сделку с Эрлик-ханом. С Владыкой Нижнего мира.