Книга Ничего мне не обещай, страница 19 – Меган Брэнди

Застонав, я провожу руками по лицу. Боже, может, я и есть та маленькая бедная заблудшая душа, которой все меня считают?

Ну, не все.

Он не считает. Он видит намного больше, чем сломленную девушку с разбитым сердцем. Он – нет.

Я зажмуриваю глаза, отгоняя эту мысль. Я не могу думать о нем. Это… неправильно.

Вздохнув, я заставляю себя сесть ровно и оглядываюсь на качели, которые слегка покачиваются благодаря прохладному утреннему бризу, который Оушенсайд может предложить даже в июле.

Качели – старинный деревянный двухместный автомобиль с гирляндами на цепочке, крепящей его к потолочным балкам, – подарок для Лолли от ее парня. Это важный и значимый предмет – символ их любви.

Ревность захлестывает меня приливом, ударяя в грудь и выбивая воздух из легких. Лолли дано разделить с кем-то самое важное в ее жизни.

Мне – нет.

Но я должна быть счастлива. У меня есть один из величайших даров любви, который только можно себе представить, – совершенно здоровый маленький мальчик, только мой. И, в некотором смысле, который может понять только такая же девочка, как я, воспитанная ужасной и жестокой матерью, я рада. Но это испуганная, эгоистичная часть меня. Та часть, которая не хочет, чтобы жестокий мир касался моего невинного малыша. Только я могу его защитить, но на самом деле я не хочу делать это одна. У меня отняли выбор в мгновение ока, и я должна смириться с этим.

У меня нет другого варианта, кроме смирения.

Мой взгляд падает на экран радионяни в моей руке, и я улыбаюсь маленькому человечку, который крепко спит в своей кроватке, зажав под мышкой маленький плюшевый футбольный мяч. Как будто он был рожден, чтобы держать его.

Это, конечно, не так. Его папа был борцом, а не футболистом, но он никогда не расскажет ему об этом и не научит своим любимым приемам.

Дитон никогда даже не услышит голоса своего папы.

Слезы мгновенно наполняют мои глаза, и я закрываю их, позволяя горячим струйкам согреть мои щеки, и ветер быстро превращает жар в ледяной холод, но я все равно не смахиваю их.

Я приветствую чувство вины, которое переполняет меня. Боль, гнев и тоска. Сожаление.

Любовь к парню, которого здесь больше нет, тяжестью лежит на моем сердце, каким бы разбитым оно ни было.

Раздается тихий щелчок, и я открываю глаза, снова уткнувшись в монитор. Из-за неожиданного предчувствия я ощущаю, как подскакивает пульс.

Дверь в спальню моего сына открывается очень медленно, и он проскальзывает внутрь.

С дрожащими губами я смотрю, как Мейсон подходит к краю старой кроватки и смотрит на Дитона с выражением такой нежности, что ее нельзя спутать ни с чем, кроме обожания. Когда он протягивает руку, чтобы нежно погладить малыша по голове, его ладонь такая большая, что почти полностью прикрывает все темные кудряшки. Его глаза медленно закрываются, а голова самую малость опускается, и из меня вырывается сдавленное рыдание. Тяжесть в моем сердце удваивается, вес чувств к другому человеку нависает прямо над зияющей дырой, которую оставила после себя смерть Дитона. Это чувство вонзается в меня, как игла в кожу, стремясь проткнуть насквозь, пробить все барьеры и зарыться еще глубже, чем уже находится.

Я не могу этого допустить.

Я не могу впустить его в свое сердце.

Как будто у меня есть право голоса.