Книга Мяу! Из Петербурга, страница 2 – Веста Васягина, Анастасия Иванова-Ковальская

— Перерыв на сирену! Затем новая песня в нашем репертуаре, – объявил Мурлыкио.

— Кошэстро, а вы уверены, что это успех? – смущаясь, спросил его Маракасик, котёнок с рыжим пятном на мордочке.

Кошэстро Мурлыкио посмотрел на луну. Полная луна была похожа на самый толстый в мире блин. Рыбный, разумеется. И неважно, что рыбных блинов кошэстро никогда не видел и даже не знал, существуют ли они на самом деле. Ведь мечта есть мечта. Она вдохновляла!

— Для первого раза успех, конечно, – моргнул кошэстро.

Хор запел по-новому:

— Мя-ми-мя! Мя-ми-мя! Мяу!

И тут мимо уха великого кошэстро пролетело что-то пушистое, сиреневое и увесистое. Тапочка с помпоном! Её кинул в форточку жилец из девятой квартиры, что работал в банке в Мучном переулке. И что же вы думаете – попал? Нет. Мурлыкио не был бы великим, если бы не сумел увернуться.

— Прекратите кошачий концерт, а не то я вторую кину! Мне вставать в шесть утра! – то ли пригрозил, то ли пожаловался работник банка.

Мурлыкио был опытным кошэстро. Он снова взмахнул кончиком хвоста, и наступила тишина.

— Это всё из-за меня. Я плохо тяну мя пятой октавы, – печально сказал Маракасик.

— А я – мя второй… – вздохнул его сосед.

— Нет, это у меня не получается мя третьей октавы!

— Котятки, не забывайте: мастерство приходит не сразу, – успокоил своих учеников Мурлыкио. – Хоровое выступление закончено. Вы молодцы.

Он и ученики поклонились благодарной кошачьей публике.

— Это было великолепно! – закричали родственники и подарили всем выступавшим ароматные костлявые букеты.

Кошэстро слегка улыбнулся.

— Спасибо. Но блинная… то есть лунная ночь так прекрасна, что концерт на этом не заканчивается.

— Ура! – обрадовались котята. – Что теперь?

— Перейдём к скребущим музыкальным инструментам: царапкам и когтям-виртуозам. Предлагаю пройти в первую парадную. – Мурлыкио пропустил вперёд троюродного прадеда Кларнета.

Котят не нужно было просить дважды.

— Наш концерт останется в летописи Петербурга, – торжественно сказал им кошэстро. – Начнём с девятой квартиры.

В середине апреля в Петербурге начинается сезон корюшки. По всему городу витает аромат рыбки, которая пахнет домашними хрустящими огурчиками. Коты пускают слюнки. Они любят корюшку в любом виде: вяленую, жареную, копчёную, запечённую. А свежую едят так, что за ушами трещит! Говорят, лакомиться этой рыбкой любил сам император Пётр I, хоть он и не был котом.

Лов корюшки по всем набережным и мостам – главная традиция петербургских рыбаков. Вот и в этом году, как только ледоход прошёл и корюшка двинулась на нерест, они заняли свои места. Рыбы было очень много! Её ловили кто чем мог: удочками, сачками, косынками, а кто-то – и школьным портфелем.

Коты рыбу не ловили. Они вели активную ночную жизнь: охотились на мышей и любовались луной. А днём спали. Иногда нет-нет да и просыпались, мечтательно бормоча: «Где же моя маринованная корюшка?» Сами подумайте: разве можно сравнивать огуречную рыбку с пыльными мышами? Вы спросите, почему же коты не ловили её? Ответ прост: вытащить из Невы корюшку – легкотня! А вы попробуйте сделать так, чтобы люди с удочками сами отдали вам её. Вот где настоящий спорт! И тут уж сколько было котов, столько и приёмов.

Например, рыжий Персик показывал рыбакам, что он «свой». В этом году он облюбовал самое уловистое место – стрелку Васильевского острова. Сынишка Персика Абрикоска в первый раз увидел, как ловили рыбу с моста.