Книга До моей смерти восемь лет, страница 11 – Марина Исайр

Утро только началось.

А сад Рована уже терял цвет.

До рассвета оставалось пять часов.

Я знала, потому что уже трижды смотрела на часы у камина и каждый раз удивлялась, как медленно ползёт стрелка, когда человеку нужно дождаться утра и не сойти с ума.

Спать я не легла.

Во-первых, после собственной казни сон казался делом слишком смелым. Закроешь глаза — и мало ли где откроешь их снова. На площади? В тюрьме? Под клинком? Спасибо, я уже побывала везде, где приличной девушке бывать не положено.

Во-вторых, в кабинете лежал журнал входящей корреспонденции.

Тот самый, который Томас принёс мне после завтрака, а управляющий Берн отдал с таким лицом, будто я попросила не ключи от почтового шкафа, а его печень на серебряном блюде.

Журнал оказался толстым, тяжёлым и скучным до зевоты. Даты, имена, отметки, подписи. Письма от модисток, приглашения на благотворительные чаепития, записки от южных лавок, счета за ткани, распоряжения управляющих. Дамы из хороших домов приглашали мою мать то на сбор средств для бедных сирот, то на вечер в пользу больных вдов, а между строк, уверена, обсуждали кружева, мужей и чужие неудачные браки.

Я пролистала половину и откинулась на спинку кресла.

Ни одного письма от Адриана Вейра.

Ни одного.

Словно северная ветвь рода вымерла вместе с отцом. Словно дядя действительно забыл, что у него осталась племянница. Словно все эти годы я не зря обижалась, не зря слушала мать, не зря верила Ровану, когда он говорил:

«Адриан слишком горд. Он никогда не простил твоей матери второй брак».

В первой жизни я принимала такие слова почти с облегчением. Очень удобно думать, что родные молчат из-за гордости. Тогда не нужно задавать следующий вопрос: а вдруг они пишут, только письма до меня не доходят?

Я закрыла журнал и подвинула его к краю стола.

Рядом лежал список, который Марта составляла почти час. Старые слуги отца. Уволенные. Переведённые. Уехавшие. Пропавшие. Напротив нескольких имён стояли короткие пояснения: «без рекомендации», «после спора с Берном», «болезнь», «семья забрала».

Семья забрала.

Я провела пальцем по строчке и тихо хмыкнула. В доме Элсмеров любые неприятные вещи имели пристойные названия. Человека не выгоняли — он уходил по семейным обстоятельствам. Письма не перехватывали — их передавали через управляющего. Наследницу не запирали в золотой клетке — заботились о её покое.

Я столько лет жила среди таких слов, что почти перестала слышать смысл.

Вот что страшнее всего.

Не яд. Не цепи. Не палач.

Страшнее, когда тебя понемногу приучают не верить самой себе.

За дверью едва слышно стукнули.

Я подняла голову.

— Войдите.

Марта вошла первой. В руках она держала дорожное платье. Тёмно-серое, шерстяное, простое, без вышивки и жемчуга. За ней шёл Томас. Старый лакей нёс свёрнутый плащ и маленькую кожаную сумку.

— Кучер найден, миледи, — сказал он.

У меня внутри сразу стало холоднее.

Не от страха. Скорее от того странного чувства, когда решение, принятое за столом, вдруг обрастает колёсами, лошадьми и живым человеком у ворот.

— Кто?

— Гаррет. Держит конюшню у старых ворот. Служил вашему отцу до северной кампании. Графу Элсмеру ничем не обязан.

Хорошее начало.

— Надёжный?

Томас помедлил.

— Он ненавидит Берна.