Книга Ваше Величество, повернитесь! Попаданка-уролог для Дракона, страница 115 – Натали Бескрылая

При дворе официально признали то, что Мира в одиночку несла всё это время: прежний Свидетель не предавал ни Гильдию, ни корону. Его репутация была восстановлена.

Жаль, так поздно.

Остальное двигалось фоном, как затягивается чистый разрез под хорошей повязкой. Закон о Свидетеле переписывали: теперь это должность, с которой уходят живыми и по своей воле. Вирлана судили по его же статье. Кезран шёл главным свидетелем — не телом для утилизации; его сын впервые за восемь лет ночевал дома.

Я не ходила ни на один процесс. Мне хватало того, что слово «утилизация» вымарали из дворцовых бумаг — и в коридорах его больше никто не ронял.

А ещё я потихоньку обживалась — не как пленница, а как человек, у которого появился свой угол. На подоконнике выстроились склянки в нужном порядке. На столе легла новая тетрадь для всякой всячины: где растёт нужная трава, как зовут шустрого поварёнка, как Гелвин опять перепутал две мои просьбы и остался страшно горд собой. Сплошные мелочи — а дом из них и состоит: вещи лежат там, где ты их положила, и никто не приходит ночью переписать ни имущество, ни тебя саму.

В прежней ординаторской у меня были угол стола, кружка с отколотым краем и чахлый фикус, который не поливал никто, кроме меня. Я долго думала, что дом — это место, куда возвращаешься после тяжёлой смены.

Оказалось, нет. Дом — это где тебя наконец оставляют в покое.

⁂

Однажды поздним вечером, когда мы разбирали очередную кипу бумаг, Иртан машинально потёр мозоль на второй фаланге указательного пальца.

Ту самую. От мелкого частого письма.

Я заметила.

Врачебная деформация плохо сочетается с личной жизнью: человек рядом просто чешет палец, а ты уже мысленно достаёшь его карту.

Иртан поймал мой взгляд, помолчал — и спокойно пододвинул ко мне исписанный лист. Не пряча, не объясняя. Просто жест доверия, который я поняла без слов.

Наверху страницы стояло короткое: «Тай». Ниже — несколько строк его убористым почерком. Написанных не для Совета и не для отчётов. Себе — прежнему.

— Всё ещё пишете? — спросила я мягко.

Он посмотрел на строчки.

— Реже.

— Хороший симптом.

— Разве?

— Конечно. Если пациент всё ещё разговаривает с той частью себя, которую остальные пытались похоронить, — значит, худшие прогнозы не подтвердились.

Иртан тихо выдохнул и почти усмехнулся:

— У вас странные утешения, госпожа Свидетель.

— Зато работают.

Он не стал убирать письмо в ящик, как сделал бы раньше. Оставил на столе, текстом вверх, рядом с государственными бумагами.

Маленький листок против огромной империи. И в этот раз империя не победила.

⁂

По-настоящему я поняла, что осталась не зря, не в тронном зале и не на Совете. Это случилось обычным поздним вечером, когда во дворце не осталось ни просителей, ни писцов, а лампа догорала лениво и мирно.

Иртан сидел над бумагами, чуть отвернувшись к окну, и работал уже добрых два часа сверх лимита, который я ему установила. Я смотрела на этого упрямого дракона, нарушающего любой врачебный режим, — и решила повторить то, что однажды уже спасло нас обоих. Без умирающего тела, без последней попытки. Просто для нас двоих.

— Ваше Величество, — позвала я тем самым строгим тоном Свидетеля. — Повернитесь.

Он поднял голову и повернулся сразу, всем телом — раньше, чем я успела пригрозить горькими отварами. В глазах вспыхнули тёплые золотые искры.