Книга Ваше Величество, повернитесь! Попаданка-уролог для Дракона, страница 28 – Натали Бескрылая

Накануне вечером я думала, что Комиссия начнётся утром. Она началась ночью — когда в Покои Свидетеля без свиты и без театрального стука вошёл Канцлер Вирлан тер-Иртан со стопкой плотной бумаги и чернильным набором в шкатулке из тёмного дерева.

Засов его, разумеется, не спросил.

— Госпожа Свидетель, простите за поздний час… Я подумал, вам это понадобится.

Шкатулку он поставил на край стола аккуратно, как лекарство у изголовья тяжёлого больного. В свете свечи бархатный голос делал даже отказ похожим на одолжение, а листы для протокола были дорогие, с ровным краем — из тех, где каждое слово потом можно подшить, предъявить и при случае использовать как верёвку.

У нас такую канцелярию любили ведомственные комиссии: в неё упаковывали виноватого — лечение туда не помещалось.

— Магистр Кезран завтра соберёт Высший совет, — сказал он, будто сообщал прогноз погоды. — Я не вмешиваюсь в дела Гильдии, но могу предупредить, чтобы вы подготовились. Вам понадобится много чистых бланков.

Помощь, как же. В больнице это называлось «стерильно вскрыли — и сами занесли инфекцию».

— Как предусмотрительно.

— Я слишком долго служу двору, чтобы недооценивать силу хорошо оформленной бумаги. Магистр будет настаивать, что ваши методы иноземны, непроверены и опасны для драконьей крови. Юридически он прав.

— Юридически у вас тут годами травили человека под видом лечения.

— Это ещё не доказано, — мягко поправил он. — Я пришёл сохранить управляемость процесса, дорогая моя. Враг здесь не вы и не Кезран. Враг — хаос. А вы, боюсь, принесли во дворец именно его.

— У хаоса обычно нет почечной колики.

— Зато у него часто бывают отличные намерения.

У двери он задержался.

— На вашем месте я бы говорил не о яде: слишком громкое слово для зала, полного людей с громкими фамилиями. Говорите о регламентах, о пробелах, о том, чего лекарь не сделал за годы у постели. Иногда то, чего нет в отчётах, опаснее того, что в них написано.

И всё стало на свои места: канцлер направлял мой скальпель в щель между Гильдией и троном, и помощь тут была ни при чём. Кезран для него был только рукоятью.

— Вы даёте мне совет против главы лекарей?

— Я даю вам шанс не выглядеть опасной чужачкой, которая сама не понимает, с чем воюет. Разница существенная.

Он ушёл так же тихо, как появился. От бумаги тянуло сухой валерианой и архивной пылью — запахом, который появляется не во время лечения, а после: когда пациенту уже стало хуже, а комиссия ищет, на кого переложить его папку.

После маминого инсульта такие же стопки лежали и передо мной; их было много, а ответов мало. Виноватого тогда не нашли — нашли удобного, ту, что осталась у постели. Меня.

Похоже, это у меня хроническое: где рядом с больным пустота в документах, туда рано или поздно вписывают мою фамилию.

Значит, защищаться придётся на поле Кезрана инструментом Вирлана.

Я села писать — не обвинение, а протокол. В Малом зале без лаборатории я не докажу причину болезни, зато докажу другое: за годы у постели императора не осталось ни карты, ни динамики, ни следов врачебной мысли — только удобная легенда о родовой крови, которую местные лекари затаскали до дыр.

Утром Гелвин пришёл за полчаса до срока. Малый зал ждал, и Его Величество «просил» меня присутствовать — забавное слово для человека, который вчера одним приказом перевернул всю местную медицинскую вертикаль.