Книга Пантеон оборотней, страница 245 – Евгения Якушина

— Но ведь, помимо бумаг, есть ещё показания Хорька, – мрачно высказался Белецкий.

— Это тоже моя забота! – недобро усмехнулся статский советник. – В тюрьме с человеком всякое случиться может…

— Аркадий Францевич, – не своим голосом спросил Руднев, – вы убийство имеете в виду?

— Придушить эту продажную погань – искушение велико! – признался начальник московского сыска. – Но рук марать я не стану. Да и к чему он нам мёртвый? Нам тхор (устар. хорёк) этот блохастый живым нужен, чтобы смог новое признание написать, о том, как под нажимом рьяных жандармов и из личной неприязни оболгал коллежского советника Терентьева, который трижды его за решётку спроваживал. Думаю, пара сломанных костей и отбитые потроха в достаточной мере убедят Пантелея Коганова на пересмотр своих показной.

— Аркадий Францевич, но, если вскроется, что Пантелея по вашему наущению отметелили? – попытался возражать Дмитрий Николаевич. – Тогда ещё и вы под обвинения попадёте за учинённое беззаконие и пособничество в сокрытии государственного преступления!

— Руднев! Что вы тут очевидностями воздух сотрясаете?! – рассердился Аркадий Францевич. – У вас есть альтернативное предложение?.. Нет?! Тогда действуем, как я сказал! В конце концов, когда вы раскроете это дрянное дело, возложенное на меня величайшее повеление будет исполнено. А победителей, как известно, не судят!

— Если раскроем… – покачал головой Руднев.

— Так постарайтесь, чёрт возьми! – воскликнул Аркадий Францевич с преувеличенным задором, но его деланный оптимизм друзей не вдохновил, поняв это, Кошко произнёс уже без театральщины, спокойно и твердо. – Если всё сложится плохо, господа, я не позволю Анатолий Витальевичу и вам в одиночку крест нести. Я статский советник Кошко, а не Пантелей-Хорёк. Не по чести мне в кустах отсиживаться. Вместе в историю ввязались, вместе и отвечать будем. И кончим разговор на этом!

В десятом часу вечера того же дня от Николаевского вокзала отошёл литерный поезд. Перед самым его отправлением к вагону-салону прямо на перрон въехал автомобиль, из которого выскочили два дюжих молодца из числа клерков «Страхового общества Зиновьева и К». Страховщики внимательно осмотрелись и, убедившись в отсутствии на платформе лишних глаз, вывели из автомобиля, и препроводили в вагон двух путешественников: высокого худого немца и щуплого светловолосого франта. Двери вагона-салона тут же закрылись и поезд тронулся.

Лишь когда поезд миновал Клин, Руднев и Белецкий перестали вздрагивать от каждого торможения, за которым они ожидали появления по их душу жандармского конвоя. Впрочем, тревога всё равно их не отпускала, царапая душу опасениями за Терентьева и Кошко, и мучая полной неопределённостью их дальнейших планов.

— Что мы предпримем в Питере? – спросил Белецкий, когда молчаливый проводник, более похожий на генеральского ординарца, чем на железнодорожного служащего, подал им чай.

Белецкого это путешествие угнетало больше Руднева. По каким-то необъяснимым даже для него самого причинам он всю свою жизнь терпеть не мог Питер. Этот город отчего-то вызывал в нём болезненную давящую тоску, схожую с той, что мучает иной раз человека в тягостном дурном сне. А после того, как несколько лет назад в столице он получил ранения, едва не стоившие ему жизни, Белецкий и вовсе стал испытывать по отношению к Питеру почти что суеверный страх.