Книга Личный паноптикум, страница 116 – Евгения Якушина

В мысли этой было что-то невероятно возвышенное, что требовало от младшего делопроизводителя какого-то значительно поступка под занавес его, надо признать, не такой уж и долгой жизни. И Савушкин стал лихорадочно соображать, что бы это могло быть.

В книгах, которые он читал, идущий на смерть герой обычно либо признавался в любви своей даме сердца, либо просил у кого-нибудь прощения. Первое, понятное дело, в текущем моменте сделать было никак нельзя, да и, сказать по чести, не успел еще Савелий Галактионович обзавестись такой душевной зазнобой, чтобы, готовясь ко встрече со Всевышним, было бы у него стремление клясться ей в нежных чувствах. А вот вариант повиниться был вполне себе реализуемым и, более того, как нельзя более уместным.

Собравшись с духом и проникнувшись торжественностью момента, он выпалил, прервав воцарившееся на несколько минут молчание:

— Дмитрий Николаевич! Я прошу вас простить меня за мои оскорбительные подозрения в ваш адрес и за глупую историю с повешенным. То есть не повешенным, а только изображавшим оного с целью ввести вас в заблуждение для возможности понять… – младший делопроизводитель совсем запутался, стушевался и смолк.

Три пары глаз разом удивленно уставились на Савушкина. Терентьев закашлялся в кулак, пряча улыбку. У Белецкого дрогнули уголки губ, и он поспешно отвернулся. Руднев же от улыбки удержался, но его туманный взгляд сделался таким острым и проницательным, что наверняка хитроумный консультант умудрился прочесть все то смятение и тревогу, что переполняли в этот момент душу младшего делопроизводителя.

— Полно вам, Савелий Галактионович, – произнес Руднев, сохраняя серьезность. – Какие могут быть обиды между людьми, когда они бок о бок под пулями лежали.

Савушкин оценил великодушие Дмитрия Николаевича, но уступать в благородстве не желал.

— Мы не бок о бок лежали, – заявил он с упрямой миной, придавшей его лицу совсем уж мальчишечье выражение. – Вы меня прикрывали. Я благодарен вам за это и никогда этого не забуду.

Тут уж Руднев не выдержал и улыбнулся.

— Вы, господин Савушкин, незаслуженно приписываете мне геройство, – сказал он. – Я просто опасался, как бы вы какой опрометчивый шаг не совершили, который мог жизни и здоровья стоить не вам одному. Так что, Савелий Галактионович, у вас нет причин чувствовать себя передо мной в долгу.

Савушкин не сдавался.

— Напрасно вы думаете, Дмитрий Николаевич, что я вашего рыцарства не понимаю! – заявил он. – Вы неправду сейчас сказали. Это было очевидно по физиономическим признакам. Вы убрали улыбку, но у глаз ваших оставались морщинки, как когда вы смеетесь. Вы несколько секунд не мигали, а потом трижды быстро сморгнули и коснулись рукой подбородка. А еще вы застежку на перчатке теребили.

Терентьев с Белецким расхохотались. На мгновение опешивший Руднев тоже рассмеялся.

— Вот, Дмитрий Николаевич! – сквозь смех произнес Анатолий Витальевич. – Говорил же я вам, что вы врать не умеете! Теперь уж не отопретесь! Савушкин нам научное доказательство представил. Психология, знаете ли, в таких вещах не ошибается!

Савелий Галактионович не мог понять, смеются над ним или над уважаемым консультантом, однако рассудил, что в любом случае в преддверии героической гибели глупо держать обиду на соратников, тем более после того, как он очистил свою совесть искренним раскаянием и возвеличил душу признанием неоплатного долга.