Книга Личный паноптикум, страница 121 – Евгения Якушина

— С расследованиями тоже не угадаем, – уверенно заявил Руднев. – Может быть так, что кто-то, питающий симпатию или привязанность к преступнику, даже и не упомянутый в деле и не попадавшийся в поле нашего зрения, не готов верить во вполне реальную виновность злодея. Короче говоря, я пришел к выводу, что копание в моем прошлом ничего нам не даст.

— И какую альтернативу вы предлагаете?

Руднев пододвинул другу лист бумаги, на котором были нарисованы перчатка, мольберт, солнцеворот, змей и череп.

— Мило, – оценил Белецкий. – Похоже на игру в шарады.

— Это не шарада, а перечень фактов, которые убийца знает обо мне, – возразил Дмитрий Николаевич. – Ничего странного не замечаешь?

— Вам придется мне растолковать, – покачал головой Белецкий.

Руднев принялся объяснять, указывая поочередно на каждый рисунок:

— Предсказание пифии о руке, то есть он знает про мой шрам. Он знает, что я художник и что работы мои у Бахрушина выставлены. Далее, солнцеворот на визитке некоего Яшмового А. Я. В свете всего остального я склонен считать, что это тоже намек. Значит, он знает и о том старом деле, причем в подробностях. Он также знает про рисунок в кабинете Филиппа Ивановича и знает про мою некрофобию. Более всего людей знает о моем занятии живописью. Про ожог тоже немало кому известно. В конце концов, как мы уже с тобой рассуждали в приложении к пифии, о нем немудрено догадаться, просто видя, что я никогда не снимаю перчатку с руки. Некрофобия круг посвященных сужает, но и о ней, если подумать, известно многим. Не говоря о сыскном и домашних, в этот секрет были посвящены мои товарищи по факультету и преподаватели, которые знали, как я анатомического театра шарахался. Мне приходилось признаваться знакомым, когда я отказывался идти на похороны. И наверняка среди осведомленных нашлись болтуны, не преминувшие поделиться забавным анекдотом еще с кем-то, – Руднев взял чистый лист бумаги, нарисовал на нем две большие пересекающиеся окружности, подписал «Рука» и «Художник», а после нарисовал третью поменьше, но большей частью пресекающую две первые, и подписал «Страх».

— Теперь рисунок у Дягелева, – продолжил он. – Тех, кто мог про него знать, не так много, и не только потому, что в кабинете у Филиппа Ивановича все-таки ограниченное число посетителей бывает, но и потому, что рисунку этому всего четыре года, – Дмитрий Николаевич провел еще одну окружность, существенно меньшую предыдущих и пресекающую их, и подписал «Морг».

— Не совсем верная подпись, – заметил Белецкий. – Рисунок ваш не только в морге могли видеть. Вы Филиппу Ивановичу его дарили в конторе сыскного в присутствии по крайней мере полудюжины человек, я помню.

— Хорошо, справедливое замечание, – согласился Руднев, зачеркнул слово «Морг» и подписал «Рисунок». – Переходим к самому малоизвестному, – он на секунду запнулся, и после голос его стал звучать глухо и напряженно. – В целом, дело об убийствах в моем имении – не секрет, тем более что из-за гибели матери и сестры оно получило, как говорят газетчики, широкий общественный резонанс. Однако далеко не все подробности были обнародованы. В том числе за рамки официального дознания не выходили факт пропажи статуэтки алтайского божка из коллекции моего отца и ее название – Яшмовый Ульгень. Также осталось сокрытым то, что на месте одного из убийств было обнаружено изображение солнцеворота.