Книга Личный паноптикум, страница 131 – Евгения Якушина

Терентьев, а следом и его спутники, остановились в паре шагах от двери и стали ждать. Их эскорт выстроился вокруг них полукругом в предвкушении интересного зрелища. Оборванцы предусмотрительно отступили подальше, а вооруженная публика заняла места в партере, явственно демонстрируя неодолимое желание принять участие в представлении, которое готово было разыграться в любой момент.

Любитель семечек не менее минуты игнорировал подошедших и наконец, не глядя на них, спросил на очередном плевке:

— Чего надо, папаша?

— Доложи-ка Климу Ивановичу, сынок, что его Терентьев видеть желает, – спокойно ответствовал сыщик, сделав заметное ударение на слове «сынок».

Детина, по-прежнему демонстративно не замечая Руднева и Белецкого, смерил тяжелым взглядом кряжистую фигуру Анатолия Витальевича, на мгновенье остановил недобрый взгляд на завернутом лацкане, сунул в карман семечки, отлип от косяка и неспешно вразвалку направился вглубь кабака.

Зрители пододвинулись поближе, так что Руднев, к тому моменту уже заставивший себя вынуть руку из кармана, слышал за спиной напряженное сопение и перешептывание.

Спустя пару минут швейцар в бархатном картузе снова появился в дверях.

— Клим сказал, заходи, ваше благородь, – процедил он.

— Высокоблагородие, сынок, – поправил Анатолий Витальевич и шагнул к двери, Руднев с Белецким, как две тени, двинулись следом.

— Клим одного тебя звал, твое высокоблагородие, – прогудел детина, закинул в рот семечку и шагнул из двери.

— Это ты чего-то путаешь, сынок, – надвинулся на него Терентьев.

«Сынок» набычился, сплюнул шелуху, неторопливо прикусил следующую семечку и неохотно посторонился, но едва с ним поравнялся Дмитрий Николаевич, детина со всей силы пихнул его локтем. Руднев шатнулся, но моментально восстановив равновесие, развернулся и коротким сильным ударом пнул амбала под дых. Тот охнул, поперхнулся семечкой, побагровел и, согнувшись пополам, зашелся надрывным кашлем.

Анатолий Витальевич и Белецкий на возню не обернулись, будто ничего и не произошло, и, не сбавляя шага, все трое вошли во владения Клима Захарова.

Помещение кабака было просторным, но темным, с обитыми грубой, отродясь небеленой доской стенами, низким закопченным потолком и засыпанным опилками и неубранными объедками полом. По залу стояло с десяток грубых и грязных столов с пододвинутыми к ним такими же замызганными и щербатыми скамьями. Помимо света, пробивавшегося сквозь щели в ставнях, зал освещали только две керосиновые лампы, выставленные на стойке, располагавшейся у дальней стены, вдоль которой поднималась на второй этаж крутая лестница. Помещение насквозь провоняло водочным перегаром, кислой капустой, селедочным рассолом, табачным дымом и грязными, потными телами. К этому смраду примешивался тошнотворный запах гнилой воды и нечистот, который тянуло из второй приоткрытой двери, ведущей, видимо, на задний двор к нужнику.

Посетителей в этот час в «Захаровском» питейном заведении было немного.

По центру сидела шумная компания из четырех парней, по виду шпанка^[20]. Юнцы нарочито громко разговаривали, похвалялись, травили похабные байки и ржали, что тебе кавалерийские жеребцы.

За другим столом, ближе к выходу, расположились два субъекта посолиднее, очевидно, ведущие какой-то серьезный деловой разговор. Один из этой парочки щедро подливал второму водки, а сам же больше делал вид, чем пил. Его визави от угощения не отказывался, но, видать, никак не хмелел.