Книга Эндшпиль с бриллиантовым конем, страница 72 – Марина Болдова

Он отвечал на его вопросы машинально, не понимая, что за мысль тот пытается до него донести. При чем здесь какая-то месть Ямскому за то, что не разрешал общаться с Аксиньей? Как это — не разрешал? Никогда такого не было. Тогда почему же он отправил дочь учиться в Москву, разве не затем, чтобы держать ее подальше от криминального дружка? До Толика дошло — криминальный, это он, что ли?! Попытался сказать, что был в армии, когда Аксинья… но Рахматуллин перебил вопросом, не отец ли подруги сплавил его туда. «Почему сплавил-то?! Я сам хотел в армию!» — возмутился Анатолий, на что прозвучало скептически: «Ну да, ну да, кто ж по доброй воле туда идет…» Анатолий не знал, что на это сказать, как объяснить, только твердо произнес: «Я! По доброй воле!» и внимательно присмотрелся к следователю.

Он терпеть не мог, когда у собеседника бегал взгляд, а у этого — бегал! Он терпеть не мог намеки и всякие двусмысленные фразы, а этот в простоте не произнес ни слова! И вопросы все были с какой-то подковыркой, подвохом, так, что ответить однозначно и без пространного объяснения было невозможно. «Вот видите, сами признались, что недолюбливал вас Ямской!» — выдал торжествующе Рахматуллин. На что Анатолий только и сказал, что, мол, он ему не сын, а друг дочери — за что любить? Рахматуллин что-то черканул на бланке и тут же Анатолию было предложено подписать протокол опроса. Он начал читать, и с каждой строчкой все больше росло возмущение: этот гад все перевернул, все переврал. И выходило, что это он, Анатолий Снегирев, мог устроить разборки с отцом подруги, которые закончились смертью пожилого мужчины (куда тому противостоять молодому да сильному!). И не в то время, о котором открыто заявил, а вечером. «Я не буду подписывать, здесь все ложь, — вернул протянутую Рахматуллиным ручку Анатолий. — Это все ваши инсинуации». — Добавил неожиданно не свойственное собственной речи словцо. «Ну, как хотите, Снегирев. Охрану у дверей не снимаю», — буркнул недовольно следователь и убрал бланк в папку.

Он вышел, в палату вернулась мать, а Толик лишь задал вопрос: «Мам, меня правда охраняют как преступника?» Она кивнула и посмотрела с жалостью. Взгляд ясно говорил: «Вот видишь, до чего тебя довела твоя любовь».

Он заставил ее уйти домой, сославшись на то, что хочет спать. На самом же деле ждал, когда зайдет Костин. Отсутствие информации об Аксинье сводило с ума, он гнал от себя страшные мысли, но сердце щемило, как будто чувствуя беду. И в то же время Толик был уверен, что она жива.

Он заснул, так и не дождавшись майора. Разбудила медсестра, которая пришла поставить очередную капельницу. Неразговорчивая девица отрицательно ответила на его вопрос, не приходил ли к нему такой высокий, худощавый (не толстяк Рахматуллин!) майор из СК. И кивнула, когда спросил, караулит ли его полицейский. Коротко сообщив, что скоро ему принесут ужин, развернулась и вышла из палаты.

Толик приуныл, решив, что Костину нет до него дела.

«Ладно, переживу, лишь бы нашел Ксю. Без нее мне не жить», — подумал он, напряженно глядя на входную дверь: за ней еле-еле были слышны голоса. Двое мужчин что-то обсуждали, дверная ручка то опускалась вниз, то снова принимала горизонтальное положение. «Да заходи уже, кто б ты ни был!» — мысленно приказал Анатолий.