Книга Третий круг рая, страница 113 – Марина Болдова

— Собутыльники?

— Можно сказать и так, конечно.

— Вы продолжали пользоваться помещением после его кончины?

— Конечно, я больше там не появлялся, за кого вы меня принимаете?! Но знал, что Ляна считает эту «каморку папы Карло», как называл ее сам Ян, своим убежищем. Она сама об этом как-то упоминала. Да… Я очень виноват перед ней – сорвался под конец, когда понял, что искал впустую. Вы разрешите вопрос?

— Задавайте.

— Где вы нашли его? Он был у Ляны?

— Нет. В портфеле за диваном на даче Юдиных.

— В каком еще портфеле?! Я же там все обыскал… Вот вы думаете, я преступник… А мне нужно было совсем немного – отца в хороший пансионат поместить, самому успеть немного пожить. Я бы эту безвкусицу продал, хотя бы и цыганам… Рискнул бы… Ляна получила бы половину денег, она мне как внучка… Простите. Я же всю жизнь любил Софью, не женился – так и сравнивал с ней всех девушек, с какими встречался. Стыдно сказать, моя мать была для меня, скорее, примером, какой не должна быть женщина. А Софья… Я же часто гулял с ней по набережной, почти каждый вечер. Но дистанцию она соблюдала строго: никакой фамильярности, всегда на «вы». Мне даже казалось, что она тяготится этими встречами и догадывается, что они отнюдь не случайны. Но я был счастлив… Все прекратилось в один день: двадцатого октября двухтысячного года. Я, как обычно, присоединился к ней на прогулке, но она тотчас попросила меня более к ней не приближаться. «Это вы написали донос на моего мужа. Видела пасквиль собственными глазами. Пойдите вон из моей жизни, бессовестный человек» – вот дословно, что я услышал. Спасибо, что не назвала убийцей… Через два года ее не стало, но добиться реабилитации Ильи Зулича она успела. Вера, ее дочь, общалась со мной через силу и только потому, что я когда-то спас тонущую Ляну. Ляна выросла в неведении, считая меня чуть не дедушкой. Впрочем, я любил заниматься всеми детьми в поселке – нет занятия более благодарного и забавного, чем возня с малышней…

Сотник молча выключил запись, налил в стакан воды и поставил передо мной.

Я плакала, уже не таясь, Георг сидел, сцепив руки в замок и глядя в одну точку. Чувствовалось, как ему тяжело: он тоже понимал, что родной отец жил подло и не раскаялся даже перед смертью. А Громова, избившего его, мой муж жалел всей душой. Я чувствовала, что и он тоже принял оправдание всем его поступкам – любовь.

— Я заберу заявление, – наконец выдавил он из себя, глядя в глаза Сотнику.

— Это невозможно. Статья сто одиннадцатая. Умышленное нанесение тяжкого вреда здоровью человека, находящегося в заведомо беспомощном состоянии. Лишение свободы до пятнадцати лет. Громов сам признался, что избивал Юдина, у которого в этот момент уже начался сердечный приступ.

— Он изменит показания, можно же как-то переквалифицировать…

— Максимум, чего может добиться даже очень хороший адвокат, – снизить срок, учитывая чистосердечное признание и другие смягчающие обстоятельства, например болезнь отца. Все, ребята, мне пора. Я и так нарушил все что можно.

Наутро Зинаида Берштейн, срочно выписанная Георгом из Москвы, лишь подтвердила слова Сотника, пообещав сделать «все что может». Слово она сдержала – Павла Андреевича выпустили под подписку о невыезде. Но прекратить дело за отсутствием состава преступления не удалось. Мой будущий муж смирился, я же решила использовать последний шанс.