Книга Третий круг рая, страница 51 – Марина Болдова

— Точно. И уверена, после она о своем решении не пожалела ни разу.

— Вот почему Софья Марковна на даче совсем не бывала – такие трагические воспоминания.

— Вера тоже редко туда ездила до твоего рождения. Вы там поселились, когда тебе годик исполнился. Шандора тут же в коменданты приняли, до него желающих круглый год жить в лесу не находилось. Он порядок навел, этого не отнять. Тротуары, мостки, детская площадка – его рук дело.

— Я помню, на новогодние праздники народу прилично наезжало.

Я задумалась. Как получилось, что мне почти ничего не известно о родителях мамы и отца? Софья Марковна в моей памяти осталась не любящей бабулей, а надзирателем. Да, на даче с нами она не жила, но я была уверена, что из-за отца: очевидную свою нелюбовь к зятю-цыгану скрывать и не пыталась. Когда мы окончательно перебрались в город, она тут же взялась за мое музыкальное воспитание. К тому времени мама получила однокомнатную на набережной, буквально в полуквартале отсюда. Софья Марковна предпочла жить отдельно, оставив свои четырехкомнатные «хоромы», в которых я живу по сей день, нашей семье. Она четко обозначила свои права на внучку – музыкой я занималась под ее бдительным оком, но после урока она тут же уходила к себе. Не припомню, чтобы хотя бы раз она согласилась выпить кофе, который вежливо предлагал отец, провожая ее до дверей. Впрочем, было очевидно, папу отказ тещи волновал мало. Ее не стало, когда мне исполнилось двенадцать. И вот странно – в последний путь ее провожали только мы и Тата. Подругами Софья Марковна, как оказалось, не обзавелась…

— Да, Ляна, твоя бабушка была очень закрытым человеком, – словно угадав мои мысли, произнесла Тата. – Казалось, она с трудом выносит присутствие рядом собственной дочери. Вера после уроков домой ползла как на Голгофу – с тоской во взоре и тяжкими вздохами. А учитывая наше отнюдь не примерное поведение в школе, ей было чего опасаться. Софья Марковна могла «убить» презрением, высказанным парой колких фраз и взглядом.

— Ну, допустим, побег и арест мужа были для нее неожиданностью. Это как же нужно было не любить жену, чтобы вот так легко от нее отказаться? Мой дед был подлецом, Тата! Хотя меня почему-то это совсем не задевает, – усмехнулась я.

— Не суди… Вот и Вера сразу приняла сторону не родного отца, а отчима. Я Зулича не оправдываю, нет! Но вы обе не понимаете, что такое – любимое дело! И как это тяжело, когда ты бессильно бьешься, чтобы продвинуться в научном мире…

«Вот о ком она сейчас? Только ли о Зуличе? – Я смотрела на умолкнувшую Тату. – Уверена, что думает о своей неудавшейся научной карьере, обвиняя отвергнутого пожилого ловеласа, председателя ученого совета. Жалеет, что не переспала с ним?»

— Давай все же закроем тему, Ляна. Попадет мне от твоей матери – разрушила светлый образ предков. Мало того что с биографией отца не все ладно…

— Ты о чем? – насторожилась я.

— Все! Не пытай меня больше! Иди лучше на кухню, тетке болезной бульончику налей! Сварила курочку-то? – Тата буквально выставила меня за дверь своей комнаты.

Если говорить честно, столь давние события ровным счетом ничего не изменили в моем психологическом состоянии – я не стала рвать на себе волосы, узнав, что являюсь внучкой предателя родины. Тем более, если бабушка добилась его реабилитации, он, получается, и не предатель вовсе. Мне не было стыдно за незнакомого мне деда Илью Зулича, за бабкины метания от одного мужика к другому, да и должностное преступление матери не казалось преступлением – ну, стащила папочку из архива (и как удалось-то?), на то были у нее веские причины. Кстати, папочка-то могла быть и не «родной», а умело подделанной матушкой для достоверности – чтобы Софья Марковна не устояла перед неопровержимостью доказательств и выложила всю историю как на духу. А вот документы должны были быть подлинниками. Либо очень хорошими копиями, сделать которые, впрочем, весьма проблематично. И все бумаги в данный момент находятся у того, кто избил Романа Егоровича Юдина и забрал содержимое папки. Треугольник обрел еще один угол – неизвестного, причастного к этому давнему делу. Настолько близко причастного, что до сих пор ему не нужно, чтобы бумаги были обнародованы. Зуличем управляли любовь к себе и тщеславие, Юдиным – любовь к Софье и верность службе, а что двигало им, лицом уже реальным, но пока безымянным? В одном я была уверена – он знал всех троих: и Зулича, и Юдина, и Софью Марковну. Единственное, что приходило в голову, – неизвестный тоже являлся сотрудником КГБ, осведомленным о сути дела и – внимание – прекрасно знающим поселок. «Я могу поговорить с Громовым! Хотя он младше и деда, и Юдина, но может помнить, кто еще был в их компании. Если, конечно, в семидесятых бывал на дачах», – подумала я, беря в руки телефон.