Книга Из столицы в село: я (не) та, кто тебе нужен, страница 69 – Даша Сенклер

— Маменька! Доченька! Какие люди и без охраны. — Затянул он, протягивая мне руку, видимо, намереваясь по-свойски обнять. — Ты не обижайся на старика. Старость — не радость, да и жизнь у меня была… такая. Но теперь всё будет по-другому! Вот, деньги! На хозяйство!

Я отшатнулась, словно от огня.

— Убери от меня свои руки, — процедила я сквозь зубы. — И не называй меня дочерью.

Геннадий осекся, его пьяная улыбка сползла с лица.

— Да ты чего, Ариша? Я же…

— Это ты сдал брошь, да? — Перебила я, глядя ему прямо в глаза. — Ты продал память моей бабушки. За бутылку.

Его лицо исказилось.

— Да какая разница, чья она там? Бабкина, твоя… вещь одна. А деньги, они всегда нужны.

— Ты за бутылку готов все на свете продать. Так? Может и маму когда-то также продал.

— Заткнись, — рявкнул он, внезапно обозлившись. — Ты сама-то небось не бедствуешь. Денег на все в жизни хватает! Как сыр в масле катаешься и не знаешь, каково это, без куска хлеба жить! А старая карга всё тебе копила.

— Эй, ты! А ну отошел на пару шагов! И вообще, вали отсюда, — произнёс Артём, который, видимо, услышал шум и тоже пришёл. Он стоял в дверях, его кулаки были сжаты, и я видела, как тяжело ему дается сдерживать гнев.

Геннадий, пошатываясь, отступил.

— Ладно, ладно… Надолго я тут, видимо, не задержусь. Не нужен я вам, значит… — пробурчал он, направляясь к дедовой комнате. — Я спать.

Он скрылся за дверью, оставивнас в тишине. Бабушка плакала, прикрывая лицо руками. А я стояла, чувствуя, как внутри всё сжимается от отвращения и бессилия. Жалость. Вот куда она привела. И теперь её дорогой «родственник» здесь, в нашем доме, готовый продать всё, что дорого, ради сиюминутной выгоды.

Следующие несколько дней прошли в странном, обманчивом затишье. Из бабушкиного дома больше ничего не пропадало — видимо, Геннадий понял, что ходить по краю опасно, или просто выжидал. Однако его «примерное» поведение закончилось. Теперь он стабильно находился в состоянии того самого липкого, полупьяного оцепенения, которое в деревне называют «под шафе».

Не удивлюсь, если выяснится, что он и еще что-то более тяжелое принимает. Бабушка как-то проговорилась, что в первый раз он как раз из-за запрещенных веществ и сел в тюрьму. Денег не хватало на очередной кайф и он пошел на кражу, а потом и на разбой. Тут-то его и поймали. Но это уже было после моего рождения.

Что мешает ему сейчас вернуться к своим увлечениям? Ничего.

Я от души мысленно пожелала ему сгинуть где-нибудь и больше никогда не появляться в нашей жизни. Но ему на мои проклятия было все равно.

Он всё так же жил в комнате деда, ел бабушкины щи, вот только в его взгляде появилось что-то новое. Какая-то жирная, сальная уверенность. Он больше не заискивал. Он смотрел на нас с Артёмом так, будто знал некую тайну, делающую его неуязвимым.

Вечером, когда Серёжа наконец уснул, я вышла на веранду к Артёму. Он сидел в кресле, изучая какие-то отчеты по ферме, но я видела, что мысли его далеко.

— Тём, ты заметил? — Я присела на край стола. — Он перестал воровать мелочевку, но пьет каждый день. Откуда у него деньги? Бабушка божится, что больше ничего ему не давала, и я ей верю — она сама напугана.

Артём медленно отложил планшет и потер переносицу. Его лицо в сумерках казалось высеченным из камня. Видимо его как и меня очень сильно занимали мысли о Геннадии, моем так называемом отце.