Книга Предатель. Я тебе отомщу, страница 60 – Виктория Ким

Метаюсь по комнате, как волк в капкане, швыряю стул — он валится с треском, как сломанная кость, — пинаю диван, рву подушку, пока перья не сыплются, как пепел с неба.

Гнев кипит, как лава, что жжёт лёгкие, и я хватаю бутылку виски — тёплую, недопитую, как моё отчаяние, — лью в глотку, пока не обжигает, пока не глушит этот шум в башке. Но он не стихает — её шаги, сучий взгляд, предательство, и мать, что позвонит завтра и спросит: "Что там стряслось, сынок? Почему ты ещё не разобрался?"

Перед ней оправдываться — как в дерьме купаться. Скажет, что я сам виноват, что не удержал, что слабак.

Телефон дрожит в руке, пальцы тычут в экран, и я звоню Ире. Сам. Зачем — не знаю. Голос сиплый, рвётся, когда прошу приехать, почти умоляю, и она соглашается — быстро, как дура, что ждала этого зова. Думает, я на краю? Пусть думает. Может, так и есть.

Допиваю бутылку, швыряю её в стену — стекло разлетается, как мои нервы, и жду, рухнув на диван, чувствуя, как вонь пота, алкоголя и грязи пропитывает воздух, кожу, всё.

Дверь скрипит, и вот она — Ира, в плаще, волосы мокрые от дождя, глаза полны страха, как у сестры милосердия, что прибежала к умирающему. Думает, я в агонии, и, чёрт, может, так и есть.

— Артём, я ненадолго оставила Тимошу с мамой и…. что с тобой? — голос дрожит, но мне плевать на её тревогу, на её слова.

Встаю, шатаясь, подхожу, запах её духов — приторный, — бьёт в нос. Хватаю за плечи, тяну к себе, целую грубо, жадно, как будто это выжжет эту пустоту внутри. Губы её мягкие, податливые, и вдруг — как удар током — я вижу Настю.

Её лицо, глаза, тело под Сергеевым, и рука сама тянется к шее Иры. Пальцы сжимают, сильнее, чем надо, сильнее, чем хочу, и я давлю, давлю, как будто могу задушить эту картинку, что жжёт мозг.

Она дергается, глаза её полны ужаса, руки колотят по мне, отбиваются, и я выныриваю из этого бреда — её кашель, хрип, страх тащат меня назад, в эту вонючую комнату.

— Ты совсем с ума сошла? Ты больной, Морозов! — кашляет Ира, слёзы текут, голос срывается, она держится за горло, отшатываясь. — Я сейчас… — хрипит она, но слова тонут в панике.

— Что сделаешь? — рычу в ответ, голос — как гром, угроза выплёскивается, как яд из пробитой бочки. — Заявление напишешь? Забыла, кто у меня в друзьях? — слова бьют, как камни, и её лицо белеет, страх сковывает её, как кандалы. — Или уволиться решила?

Да, бойся меня. Все вы должны бояться.

Она смотрит, глаза полны слёз, и я знаю — дома её ждёт Тимофей, её пацан, с мамой, а она здесь, с этим зверем, что сама вызвала.

Жалеет, что приехала. Пусть жалеет. Мне вообще на нее похер.

А вот на Настю, почему-то все ещё нет. Развод? Нет, я ей его не дам. Настя не получит ни копейки, ни свободы, ничего — я её сломаю, раздавлю, как таракана, но не отпущу.

Она моя. И точка.

— Ты грёбаное чудовище! — кричит Ира, голос дрожит, но в нём ярость, что режет меня, как стекло.

— Да, сука, я чудовище! — ору в ответ, голос хрипит, как у пса, что рвётся с цепи. — Иди и расскажи всем! Шлюха! Блять, да вы все шлюхи! Ебаные шлюхи… — слова летят, как пули, бессмысленные, ядовитые, я пинаю журнальный стол, он рушится с грохотом, а Ира пятится к двери, спотыкается, но не оборачивается, пока не исчезает.

Дверь хлопает, как гром, и я один — в этом гадюшнике, в этой пустоте, в этом аду, что сам создал. Руки дрожат, грудь разрывает, и я падаю на колени, в осколки бутылки, стекло режет кожу, кровь течёт, горячая, липкая.