Книга Предатель. Я тебе отомщу, страница 91 – Виктория Ким

Мама открывает, глаза её блестят, отец стоит за ней, трезвый, с улыбкой, и я вижу, как они изменились, как стараются.

— Это Игорь, — говорю я, и он жмёт им руки, мягко, но уверенно, и я вижу, как мама суетится, ставит чайник, как отец спрашивает его про работу.

— Так уж вышло, — говорит Игорь, когда мама спрашивает про семью, и голос его ровный, но в нём тень старой боли. — Рад познакомиться с вами, — добавляет он, и я вижу, как он смотрит на меня, тепло, глубоко, и понимаю, что он здесь не просто ради меня, а ради себя тоже — чтобы найти то, чего ему не хватало.

Я сижу, пью чай, слушаю их разговоры, и чувствую, как легко мне — с ним, с ними, с собой. Я учусь доверять — его рукам, что не сжимают, а обнимают, его словам, что не ранят, а лечат. Учусь любить — без страха, без тени прошлого, что душило меня с Артёмом. С Игорем это река — тихая, глубокая, и я плыву по ней, не боясь утонуть, зная, что он рядом, и я больше не одна.

Всё начинается с звонка Кати — голос её дрожит от счастья, и она почти кричит: «Насть, я родила!»

Я бросаю дела в офисе, еду в больницу, сердце стучит, но не от тревоги, а от радости, что греет меня изнутри. В палате пахнет антисептиком и цветами, что кто-то оставил на подоконнике, а Катя лежит, бледная, но сияющая, с малышкой в руках. Девочка — крохотная, с тёмным пушком на голове, спит, и я смотрю на неё, чувствуя, как тепло разливается по груди.

— Ну, как тебе моя Соня? — спрашивает Катя, голос слабый, но живой, глаза блестят от усталости и любви.

— Прелесть, — шепчу я, сажусь рядом, беру её руку, сжимаю, и мы смеёмся, тихо, чтобы не разбудить ребёнка.

— Помнишь, как я ныла, что боюсь рожать? — говорит она, и улыбка её становится шире. — Ты тогда в офисе шутила, что, если не соберусь, то я останусь вечной помощницей Игоря Николаевича, а детей заведу только в мечтах, — добавляет она, и я хихикаю, вспоминая те дни, когда мы с ней, ещё не такие близкие, сидели за одним столом, пили кофе в перерывах и болтали о жизни.

Она была правой рукой Игоря, пока не ушла в декрет, а я тогда только начинала, не зная, что она станет мне такой родной.

— А ты взяла и сделала это, — отвечаю я, и мы смеёмся снова, легко, чисто, и я чувствую, как наша дружба, что родилась в офисе среди бумаг и звонков, крепнет, становится чем-то большим, как мост, что держит меня на плаву.

С ней я на своём месте — не одна, не потерянная, а там, где мне хорошо, и это тепло, настоящее, как объятие.

Через неделю в город приезжает Аня, детей она оставляет на своего мужа, — подруга из прошлого, что знала меня до Артёма, до всех этих трещин. Мы встречаемся в кафе, берём кофе, и она смотрит на меня, щурясь, будто изучает. День пролетает — мы гуляем по набережной, заходим в магазинчик с открытками, смеёмся над дурацкими надписями, и я замечаю, как легко мне с ней, как будто годы разлуки растаяли.

— Ты изменилась, Насть, — говорит она, когда мы сидим у реки, вода течёт медленно, солнце блестит на волнах. — К лучшему. Раньше ты была напряжённая, как будто ждала удара, а теперь — спокойная, настоящая, — добавляет она, и улыбается, тепло, искренне.

— Правда? — спрашиваю я, и голос мой мягкий, но внутри что-то отзывается, как её слова ложатся на сердце.

— Точно тебе говорю, — заверяет она, сжимает мою руку, и я улыбаюсь, чувствуя, как её взгляд подтверждает то, что я сама начинаю ощущать.