Книга Ледяное сердце эриды. Зарождение легенды, страница 210 – Цитианка

Мы спускаемся к бухте, я вижу темный силуэт на песке, кто-то стоит спиной к нам, широкие плечи, повязка тянется через грудь и когда он оборачивается я узнаю в нем Ривена.

— Привет Айри… — произносит он, выпрямляясь и будто не зная, сделать шаг вперед или остаться на месте. Он проводит рукой по волосам и неловко усмехается, хотя в голосе нет легкости. — Да, меня давно не было, и вы даже не представляете, в какую авантюру я влип на этот раз, но не смотри на меня так, словно видишь призрак, неужели ты правда думала, что я помру в той войне, что заварил Эзар Дарр?

Имя брата режет слух, как нож, но я смотрю только на повязку, на то, как он держится чуть боком, чтобы не напрягать грудь.

— Ты ранен? — спрашиваю я, подходя ближе и задерживая взгляд на ткани, которая плотно обхватывает его торс и проглядывается через распахнутую рубашку.

— Долгая история… — отвечает он, касаясь пальцами повязки и морщась. — Пришлось получить пару болтов в грудь, потом еще и сорвался в пропасть, но успел зацепиться за выступ, и это было самым удачным решением в моей жизни, потому что внизу меня бы уже не было. А дальше все еще интереснее, меня нашла Мирель и вытащила, и если бы не она, я бы сейчас с вами не разговаривал.

Имя всплывает из памяти так же резко, как его собственное.

— Мирель? — переспрашиваю я, делая шаг ближе и вглядываясь в его лицо. — Мирель Вран? — губы сами произносят фамилию, которую я давно не слышала вслух.

Он кивает, на этот раз без улыбки.

— Да, та самая, — говорит он спокойно, опуская взгляд на песок и снова поднимая его на меня. — Она нашла меня внизу, когда я уже почти отключился, и влила в меня столько имфириона, сколько хватило бы на троих.

Я думаю, что чтобы вылечить такие раны, нужно слишком много сил. Болты в грудь, падение, кровь, холод. Это не порез и не царапина. Имфирион так просто не возвращает к жизни того, кто уже стоит на краю.

Мысль задерживается внутри, но я не задаю вопросов. Сейчас важно другое. Ривен жив.

— Ты пришел не только затем, чтобы рассказать, как снова обманул смерть, — спрашивает Сарен, щурясь от яркого солнца. — Если бы дело было только в этом, ты бы не тащился сюда через перевалы с такими ранами, так что говори прямо, что происходит.

— Эзар… как он? — спрашиваю я, не понимая, как вообще этот вопрос вырвался сейчас.

Ривен молчит секунду, будто выбирает, с какой стороны начать, потом медленно выдыхает.

— Я не знаю, жаль мне его или нет, — говорит он тихо, глядя мне прямо в глаза. — Но он умер, Элария. Говорят, Селина сорвала его с обрыва, когда он хотел казнить ее. И опережая твой вопрос, да… Селина, — он делает короткую паузу, проводит рукой по лицу и смотрит в сторону моря. — Селина тоже умерла. Они оба лежат теперь на дне озера.

Я смотрю на Ривена, на его усталые глаза, и жду внутри хоть что-то — резкий удар, провал, вспышку боли, ту самую, которая раньше ломала дыхание и заставляла хвататься за грудь.

Наверное, сейчас я должна была бы почувствовать потерю. Он все-таки мой брат.

Сердце не бьется уже давно, и, видимо, вместе с ним ушла и способность чувствовать так, как чувствуют люди. И сейчас, когда Ривен говорит о гибели Эзара, о Селине, о войне, я понимаю, что самая крепкая нить во мне ведет не к брату и не к Луциору.