Книга Ледяное сердце эриды. Зарождение легенды, страница 80 – Цитианка

Я слушаю, чувствуя, как внутри все холодеет и теплеет одновременно — Адарис, отвергнутый матерью, скрытый отцом, воспитанный как оружие, и эта его музыка… эта печаль в нотах — не маска, а правда, которую он прячет.

Хельма заканчивает бинтовать плечо, легко похлопывает меня по здоровой руке, и только тогда выпрямляется, вытирая руки о чистое полотенце, которое Мира уже держит наготове.

— Спасибо, что рассказали, — шепчу я искренне. — Это… многое объясняет.

Хельма кивает, собирает сумку.

— Береги себя, девочка. И его тоже. Адарис не показывает, но он нуждается в той, кто увидит в нем свет. Вивиан, пошли, оставим ее отдыхать.

Девочка кивает, подходит ко мне, жестами показывает «выздоравливай». Как только дверь за ними закрывается, Мира подходит ближе, берет порванный плащ с пола, складывает его аккуратно, хотя ткань в крови и грязи.

— Госпожа, вам нужно отдохнуть. — Она ставит плащ на полку, подходит и наливает воду в стакан, протягивает мне. — Выпейте, это поможет. Я добавила мелиссы, чтобы успокоить нервы. Вы такая бледная.

Я беру стакан, чувствуя, как тело ноет от ушибов, пальцы дрожат, вода прохладная, с легкой горечью трав. Делаю глоток, ставлю стакан на столик, и смотрю на Миру, которая все еще стоит, не зная, куда девать руки.

— Спасибо. Ты права, мне нужно отдохнуть. Иди Мира. Я… я хочу побыть одна.

Она неохотно кивает, бормочет что-то о компрессе на ночь и выходит, дверь за ней закрывается с мягким щелчком, оставляя меня в комнате с дрожащим светом лампы и с горьким запахом огневицы, который все еще висит в воздухе.

Я медленно поднимаюсь с края кровати, подхожу к зеркалу, опираясь на столик, чтобы не упасть. В отражении вижу себя — бледную, с усталыми глазами, высохшими губами. Рана пульсирует, но это не самое плохое. Самое плохое — слова Хельмы, которые эхом отдаются в голове, не давая покоя.

Адарис… отвергнутый с рождения, скрытый, как ошибка, которую нельзя показывать. Королева отвернулась от него, король использовал как оружие, брат рос в любви и заботе. И эта боль… она выковала из него того, кем он стал — холодного, жестокого, с маской, под которой прячется раненый мальчик, так и не узнавший материнской ласки.

И его музыка… те ноты, что лились из рояля, — они были отчаянным криком, которого одинокий принц никогда не издаст вслух.

* * *

Едва я успеваю надеть сорочку, как дверь вдруг с грохотом распахивается, ударяясь о стену, и Адарис врывается внутрь. Он сжимает девушку за шею — той самой служанки, которая напала на меня, лицо ее перекошено от боли и страха, слезы текут по щекам, платье порвано, она бьется слабо, но он толкает ее в спину с такой силой, что она падает на колени передо мной.

— На колени, — рычит он, голос низкий, полный этой холодной ярости, которая бьет волной его имфириона. Он подходит к ней, дергает за волосы вверх, чтобы она смотрела на меня снизу, глаза ее полны ужаса. — Смотри на ту, кого ты посмела тронуть камнем и ножом, резать, как животное, и проси прощения, пока я не сломал тебе шею за эту дерзость, медленно, чтобы ты почувствовала каждую секунду.

Девушка громко всхлипывает, тело ее дрожит, слезы капают на пол, лицо искажено болью в смешанной с отчаянием.

— Простите… — хрипит она наконец. — Простите, госпожа… я не хотела… простите!