Книга Закон тирана, страница 62 – Дэниел Абрахам

— Сколько-то есть, – подтвердил Ярдем.

— Он мне не говорил.

— Видимо, не счел уместным.

Энен кашлянула, готовясь что-то сказать. Китрин повернулась к ней. Лицо куртадамки скрывал лоснящийся мех, похожий на тюлений, но глаза выдавали замешательство.

— Я тут подумала, магистра, – начала Энен. – Может, не надо его так звать, пока мы здесь.

— Кого? Жука? – переспросила Китрин. – Разве это не имя?

— Его зовут Халвилл, – пояснил Ярдем. – Халвилл рол-Каусол. Просто в Порте-Оливе его звали Жуком. Так же, как южнеца могут назвать Дыроглазом или куртадама Звякалкой.

— А! – поняла Китрин. – Я не знала, что его это задевает.

Ярдем пожал плечами:

— Он и не жаловался. Он не из таких.

— Просто если другие услышат, что вы его так зовете, им может не понравиться, – добавила Энен.

— Понимаю, – кивнула Китрин, пытаясь припомнить, много ли раз называла молодого тимзина по имени и если да, то в чьем присутствии. – Спасибо.

Китрин почти всю жизнь провела в одиночестве. В юные годы она была везде чужой: с ней не водили компанию ни дети благородных семейств, ни уличная детвора. После отъезда из Ванайев она и вовсе принимала на себя чужие роли – то мальчика-возницы, то доверенного лица Медеанского банка, – и для соблюдения тайны приходилось ни с кем не сближаться. Даже сама банковская деятельность предполагала отстранение. Когда ты влиятельное лицо и в твоей власти сделать богатым бедняка, если он расчетлив, благоразумен и удачлив, или уничтожить знатного, если он слаб и расточителен, – то тебе никто не ровня. Китрин управляла банком – а значит, была одинока.

И все же то одиночество, которое она ощущала сейчас в банковской усадьбе Суддапала, не шло в сравнение ни с чем прежним. Здесь можно уйти к себе в комнату, закрыть дверь и почувствовать себя узницей, ожидающей приговора, а можно выйти во двор и получить полдесятка теплых улыбок с приглашением присоединиться к беседе или иному занятию: кто-то шьет лоскутное одеяло или кует подковы, кто-то присматривает за детьми или импровизирует стихи. И при этом Китрин здесь никогда не чувствовала себя как дома. Затворничество в четырех стенах – штука тяжелая. Одиночество среди людей, радостно старающихся выказать гостеприимство, еще хуже. Оставалось лишь два утешения – банковские книги да винный погреб, так что за несколько недель она познакомилась с тем и другим довольно неплохо.

Ужинали здесь поздно; широкий зал предназначался, кроме магистры Исадау, для ее брата и сестры с семьями и друзьями – порой собиралось до двух десятков человек. После трапезы расходились кто во двор, кто по своим комнатам. Звуки лютни, барабанов и сливающихся в гармонии голосов были такой же неотъемлемой частью вечернего времени, как сладкое вино и горячий шоколад. Китрин, правда, спешила отказаться от увеселений, прихватывала с собой бутылку-другую пряного красного вина, которое банк возил из Пу’та, брала в кабинете магистры Исадау очередной том банковских записей и шла к себе в комнату – так юные девы читают перед сном нежные стихи. Вино расслабляло сжатые в комок внутренности; хитросплетения чисел и контрактов занимали ум, и музыка уже не мешала. Ночной холод располагал к тому, чтобы спрятаться под одеяло и наконец заснуть.

В некоторые ночи, правда, сон не спешил приходить. Тогда Китрин поднималась с постели, накидывала одежды из темной шерсти и отправлялась бродить по переходам усадьбы, неизменно встречая по пути тех, кто еще не ложился, или тех, кто уже встал. Способность тимзинов обходиться без сна ее всегда удивляла. В одну из таких ночей у сторожевого костра Китрин обнаружила Ярдема, который разглядывал звезды под пение первых весенних сверчков.