Книга КОМ-2 (Казачий Особый Механизированный, часть 2), страница 71 – Ольга Войлошникова, Владимир Войлошников

Потом вызывали моих супротивников. И уж в конце — меня.

Капитан смотрел устало и тоже с какой-то досадой:

— Ваше имя, род занятий, факультет?

Я слегка удивился — род занятий как минимум, по погонам понятен. Впрочем, так, должно быть, положено.

— Коршунов Илья Алексеевич, хорунжий особого казачьего механизированного отряда Иркутского казачьего войска, факультет экстерна.

— Большинство опрошенных указывают на вас как на зачинщика драки… — капитан перебрал разложенные перед ним бумажки с записями. — Вы были предупреждены при поступлении, что организация массовых беспорядков грозит вам немедленным исключением?

Тут меня прям заусило:

— Да хоть бы и исключение! А придись мне второй раз этакую подлость наблюдать, также тому мерзавцу в харю бы двинул, не раздумывая.

Капитан хмыкнул и откинулся на спинку стула:

— То есть, вы утверждаете, что у вас было веское основание совершить ваш поступок?

— Для меня — веское. Коли мерзавцы чужое письмо утянули и над матерью перед сыном смеются… Не можно в своём присутствии такое издевательство над человеком терпеть.

Капитан приподнял одну бровь:

— Значит, всё-таки, было письмо?

— А чего было-то? Оно и сейчас есть… — я полез в карман и извлёк остатки мятого листа, который я так всю драку и сжимал в кулаке. — Далеко друг от друга сидели, не имел возможности Панкратову отдать.

— Позвольте?..

Я передал изжульканную бумажку, которую капитан очень аккуратно расправил и пробежался по ней глазами, и лицо его менялось во время чтения, и как-то вот не в лучшую сторону. Наконец он в упор посмотрел на меня:

— Это письмо было зачитано вслух и вызвало у присутствующих приступ смеха?

Я от высказанной формулировки, и более всего от взгляда, слегка поёжился:

— Я письма не читал, не в моих это привычках, в чужую переписку заглядывать. Как оно целиком выглядит, не знаю. Просто, как было: я заплутал в парке слегка, хотел у кого дорогу спросить. Слышу: ржут. Пошёл на голоса и понял, что они Денискино письмо читают да над ним хохочут. Ну и перемкнуло меня…

— Погодите, то есть, сначала вы не видели остальных участников событий?

— Сначала не видел.

— А как же догадались, что речь идёт о Панкратове?

— Да потому что это сегодня в столовой было! Великий князь с нами за стол сел и обед на двоих заказал, сказал ещё официанту: «Мне с товарищем…»

Вокруг рта капитана залегли неприятные жёсткие складки:

— Господин хорунжий, я понимаю, что это против правил, но в интересах следствия вынужден потребовать от вас показать: над каким именно местом в письме смеялись остальные участники потасовки? — он повернул и подвинул ко мне бумагу.

Ощущение не из приятных, однако пришлось читать.

— Так вот, после приветственных строк, самое начало: «Дорогая маманя!» — и дальше, до слов «а ели мы…»

— Вы понимаете, что это в корне меняет дело?

— Нет, — честно сказал я. — В рыло-то я ему первый двинул.

— М-хм… — капитан потёр висок. — А до того, как вы увидели прочих участников событий, не слышали ли вы ещё чего, кроме смеха?

Я постарался припомнить:

— Вроде, Дениса голос. То ли: «Отдайте!» — то ли: «Перестаньте!» — такое что-то.

— Ага, Панкратов всё же кричал?

— Да ежли он умеет кричать-то… Так, как придушенный. Он и заикается же ещё.

— М-хм. Что ж, благодарю вас за честные показания. Распишитесь вот здесь и здесь.