Книга Пожарский 4, страница 87 – Ольга Войлошникова, Владимир Войлошников

* * *

Тем же временем группа номер один

Рязанская усадьба князей Драгомировых стояла на окраине города и больше походила на поместье — раскидисто-основательный дом со множеством пристроек и уходящим в глубину участка садом-огородом, переходящим в обширный кусок леса и даже реки. Только лицевой своей стороной он, по новому обычаю, смотрел прямо на улицу.

Звенислава остановилась на верхней ступеньке высокого крыльца.

— Всё нормально? — спросил голос Сергея из пустоты слева.

— Я просто боюсь.

— Э-э! Не бойся, красавица, мы же с тобой! — подбодрили справа.

Снизу подтверждающе мяукнуло.

— Ладно.

Звенислава глубоко вздохнула и нажала кнопку дверного звонка. В прихожей раздалась мелодичная трель. Послышались шаркающие шаги и бубнёж — дескать, и кого ещё опять принесло… Тяжёлая створка распахнулась, и немолодая женщина, одетая как горничная, не особо приветливо начала:

— Чего изволь… А-а-а-а!!! — от вопля слегка зазвенело в ушах.

— Ты сдурела что ли, Акуля? — поморщилась Звенислава и перешагнула порог. Процессия (большей частью невидимая) прошествовала в глубину дома.

Тётка, на время заточения князя Драгомирова в альвийской тюрьме выполнявшая обязанности хозяйки (и, вероятно, по этому случаю днём выряженная в открытое вечернее платье), встретила племянницу почти как если бы увидела призрака, но быстро взяла себя в руки. Улыбнулась даже:

— Звениславушка! А как же нам не сообщили, что вас уже выпустили? Заходи, заходи, детка! Наверное, ты хочешь привести себя в порядок, отдохнуть с дороги? Ты устала?..

Усталость, и правда, накатывала. С чего бы вдруг, непонятно?

— Погодите, тётя. Сперва я хочу узнать новости об отце.

— А что об отце? — тётка сделала унылую гримаску. — Как напал на посла, так и оказался в тюрьме. Видишь, как неблагоразумно. Говорят, плох совсем. Да-да… Акулина, принеси барышне чаю, да поскорее! Видишь, княжна устала с дороги.

У Звениславы, и впрямь, вдруг заболела голова. Голос тётки сливался в сплошной бубнёж, перед лицом что-то маячило, она поняла, что сейчас уснёт прямо на стуле, в глазах замелькали мошки, она хотела смахнуть их, но руки не поднимались…

По гостиной поплыл тихий-тихий, медленно нарастающий звук. Звенислава не сразу поняла, что происходит, встряхнула головой. Тётка, до того равномерно что-то наговаривающая, мычала с выпученными глазами, а на голом розовом плече у неё набухали алой кровью страшные резаные отметины. Матвей, со вздыбленной шерстью, проявился на спинке тётушкиного кресла:

— Зачаро-о-о-овывае-е-ем? — с кошачьим прононсом страшно протянул он. — Го-о-оловы людям ду-у-урим?

Звенислава вскочила и оттолкнула чашку, которую всё протягивала ей остолбеневшая Акулина.

— Полагать надо, она и папане твоему мозги пудрила, — сказал из пространства голос Горыныча. — Сучка крашеная.

Горничная уронила задребезжавший поднос и с пронзительным «А-а-а-а!» бросилась вон из комнаты. В отдалении хлопнула коридорная дверь, потом бухнула входная.

— Крашеная? — слегка ошалело переспросила Люда. — Я всегда думала, это её натуральный цвет…

— Мне-то не рассказывай, э! — усмехнулся Змей. — Я по всяким женщинам специалист. Крашеную кошку от соболя на раз отличу.

Тётка продолжала трястись и подвывать.