Книга СССР: вернуться в детство 2, страница 74 – Ольга Войлошникова, Владимир Войлошников

Под конец как-то даже расслабилась, хотя и старалась лишнего не наболтать.

— Я знаю, что есть уникальные люди, которые могут писа́ть сразу на́бело. Но я так не могу. У меня всегда много черновиков, возвраты, правки, вставки. Написанное должно отлежаться хотя бы месяца три-четыре, тогда, прочитывая заново, ты уже воспринимаешь текст как новый для себя и лучше видишь просочившиеся несогласованности, повторы или наоборот — белые пятна, которые нужно заполнить. После тщательной вычитки можно начинать перепечатывать текст на́чисто… А хотите я вам покажу свою зверюгу, на которой работаю?

— Хочу, конечно! — оживилась журналистка. — Только магнитофон надо взять.

Глянь-ка, магнитофон у неё небольшой, кассетный. У меня первый такой появился классе, не соврать, в шестом.

Мы прошли в зал, и я выволокла из-под стола своего железного монстра.

— Вот. Эту машину мне подарили тётя с дядей. Тут даже дата изготовления есть: тысяча девятьсот тридцать девятый.

— Ещё довоенная! — удивлённо воскликнула девушка.

— Да, но год — это ничего, работает она отлично, хоть и выглядит как старинная швейная машина, — мы посмеялись. — Жалко, что с собой её никуда не возьмёшь. Я мечтаю о маленькой и лёгкой портативной машинке. Говорят, есть такие, которые можно переносить в чемоданчике. Но у нас в городе мне они не встречались, а те, которые в магазине стояли, почти такие же большие, как эта. Та большая — эта большая; эта нормально работает, я и подумала, что смысла нет менять. Секунду!

Я открыла шкафчик, стенки в котором сейчас хранились мои писательские вещички, и вытащила «Всем грозам вопреки»:

— Вот, возможно вам будет интересно. Это, — я слегка прихлопнула пачку из двадцати двух тетрадок, из которых торчали во множестве вложенные листочки, — черновики новой книги. Тоже о войне. О людях. О лучших и худших человеческих проявлениях. А это, — я бережно передала журналистке сшитую распечатку, — готовая рукопись.

Она с удивлением отметила для себя нотариальные марки, но ничего не спросила. Аккуратно полистала.

— Копия этой рукописи направлена для ознакомления в один из центральных журналов, — заговорщицки поделилась я. — В какой — не скажу, секрет. Всей семьёй ждём результата. Родственники меня понимают и поддерживают, спасибо им за это огромное.

— Вас действительно проживает девять человек? — с некоторым опасением уточнила журналистка.

— Конечно. Маму с Дашей вы видели. Мужья сейчас на работе, вечером придут, тут будет муравейник. А ночью… Семеро по комнаткам спят, ну и мы с бабушкой в зале.

— Как же вы в такой тесноте пишете? — посочувствовала она.

— Тут спасибо моей родной восемнадцатой школе. Мне пошли навстречу, дали возможность работать в небольшом кабинете, когда он не занят. Во время уроков обстановка близка к идеальной, такая тишина… А перемены можно пережить, зарядку как раз сделать, например, — мы снова посмеялись. — А чтобы печатать, конечно, приходится выгадывать такое вот время, когда малыши уходят на прогулку — это если хорошая погода. Тогда у меня есть часа два-три. Так потихонечку и идёт работа. Я читала, в новом законе есть такой пункт, что писателям, когда предоставляют жильё, выделяют отдельную небольшую комнатку под рабочий кабинет. Но это, как вы понимаете, всё мечты. Да и потом, я же в союзе писателей не состою, и мне тут добрые люди сказали, раньше восемнадцати лет даже не надеяться… Так что, как раз, наверное, к моим восемнадцати годам что-то решится с расширением нашей жилплощади, тогда и пойду просить, — я грустно усмехнулась и хотела убрать в шкаф тетрадки.