Книга Записки кельды, часть 1, страница 111 – Ольга Войлошникова, Владимир Войлошников

Мокрая земля пари́ла, и лес пах совершенно одуряюще. Мы, наверное, потом привыкнем, но пока — особенно после городского смога — этот воздух казался просто волшебным!

Мужики громко радовались, что вчера так хорошо укрыли пиломатериалы. Я остановилась специально, чтобы похвалить. За правильные поступки надо хвалить — от этого хочется совершать больше правильных поступков. Народная мудрость от меня.

— Матушка кельда! — голос у Марка встревоженный, с чего бы? Он подбежал ближе. — Коле заболел.

— Что случилось?

— Жар. И, кажется, бред.

— Пойдём, посмотрим.

Что такого случилось со вчерашнего вечера? Всё ж нормально было. И после холма Коле сидел вместе со всеми у костра, что-то рисовал в своём неизменном блокноте и даже иногда подпевал. Я как-то особо не волновалась, ну лихорадка… Но хотелось бы понять — с чего вдруг? Ладно, посмотрим.

Коле лежал во второй мужской общаге. Парни подвернули тканевые стенки отсека, чтобы ему доставалось больше воздуха. И накрыли тремя одеялами. Но он всё равно продолжал трястись и стучать зубами. При этом он с кем-то разговаривал, но из-за клацанья было ничего не разобрать.

— Он, кажется, вчера в грозу выходил, — виновато сказал Марк, — а никто не слышал. Утром встали — одежда мокрая на улице лежит. Давай сразу проверять — а он уже…

— Так, синдром вины мне тут не включаем. Я сейчас пойду его лечить. Ты рядом сядь. Если я вдруг начну заваливаться — поймаешь, понял?

— Да, конечно.

— Всё, давай.

В голове у Коле было немножко необычно. Видимо, из-за лихорадки. Во-первых, он там обретался вполне в сознательном состоянии. Был он при этом немножко прозрачненький, с просвечивающими сквозь иллюзию тела энергетическими потоками, и тем не менее… Во-вторых, он был страшно занят: стоял склонившись у стола (стола???) и торопливо рисовал на довольно большом листе, прям со стол размером. Такого я ещё не видела.

Мне пришлось подойти вплотную, лишь тогда он увидел меня и сразу воскликнул:

— О! Госпожа кельда! И вы здесь? А что, уже утро?

— Утро, утро… рассказывай, что натворил? Под дождём гулял, что ль?

Я хотела взять его за руку, но он её отдёрнул:

— Погодите! Иначе я перестану… вот это всё видеть, — он постучал себя по лбу, — а мне осталось совсем немного!

Рисунок я не могла разглядеть, вся его поверхность была подёрнута облачной дымкой. Но Коле явно что-то видел. Я сложила на груди руки и выжидательно посмотрела на взбудораженного парня. Глаза его лихорадочно блестели.

— Понимаете, такая гроза! Я не мог пропустить! Я пошёл на холм… это было потрясающе! Эти горы облаков, и молнии, ветвящиеся, впивающиеся в землю! И эти женщины — они прекрасны!!! — его руки порхали над листом и мне показалось, что я вижу просвечивающее золотое… я вгляделась в поверхность вторым зрением, нужно постараться увидеть суть…

Они и правда были прекрасны, хотя в то же время и походили сейчас на девчонок, с весёлым ужасом вцепившихся в борта золотой колесницы. Зелёное, голубое, оранжевое и пурпур. Такие, значит, у них цвета. Возница в раздувшейся пузырём рубашке сжимал поводья четвёрки рвущихся золотых лошадей и хохотал во всё горло. Вокруг грохотала гроза.

— Что ж, налицо несомненный талант, — в этот раз я почти не вздрогнула, честное слово.

Это был точно он — мужик с картины, только в этот раз очень спокойный. На автопортрет Карла Брюллова похож, где он сидит на красном диване. Ну, может, чуть помоложе.