Книга Идем на Восток, страница 26 – Ольга Войлошникова, Владимир Войлошников

— Так у них языки поотрезаны.

— Твою ж мать!

— И я о чём.

— Собрали в кучу?

— Ага. На том пятаке, где вы вчера с каретой стояли.

— Поехали. И вот ещё что. В Лелино целитель хороший и в Карасёво, в принципе, тоже; пошли за ними.

— Уже послал. И даже в Рыбкино, и в Ладушку. В течение часа-двух все должны быть.

— Красавец! Ну, давай смотреть.

О боги… не только языки. У многих были отрезаны ещё и уши. Да всякое, короче. Не люблю я такие подробности.

Удивительно, но большую часть сидящей передо мной толпы составляли мужчины. Женщин было штук пять, наверное.

Речь моя сильно была похожа на ту, которую Вова сказал изменённым после битвы с некромантами. С небольшими вариациями.

— Поднимите руку те, кто меня понимает. Оглянитесь по сторонам: нет ли среди вас человека который не понимает русскую речь? Все наши? Ну и ладушки! Меня зовут Ольга, я баронесса и кельда земель Белого Ворона, и велением моего мужа я буду решать вашу судьбу.

Я вглядывалась в серые лица и внезапно вспомнила «Кавказского пленника». Кто здесь? Жилины? Костылины? Нечто среднее арифметическое или вовсе другое?

— В данный момент ваш статус определён как рабский. Вы можете остаться в нём, а можете стать свободными, приняв наше подданство и принеся клятву верности. Условие одно: в течение пятидесяти лет вы проживаете в тех поселениях, которые будут определены мной или бароном. Переезд — только по специальному разрешению. После отмерянного времени ограничения снимаются — вы сможете переезжать по своему усмотрению, куда вам вздумается. Прежде чем вы примете решение, я хотела бы показать вам… — я пробежалась взглядом по ближайшим рядам, — Ты! Подойди.

Что меня зацепило? Почему не просто первый с краю? Мужик был похож на иркутскую статую первопроходцам. Кто называет лохматого мужика с пищалью Ермаком, кто — Похабовым. Но подошедший ко мне раб был словно копией этого монумента. Если забыть про детали: вырванные ноздри, безобразный шрам через всё лицо, из-за которого правый глаз практически не открывался, отсутствие языка и хм… нда. Яйца ему тоже отрезали. И всё равно он смотрел… не-по-рабски смотрел, короче. За это их и попёрли из Степи — поняла я вдруг! Рабов нашим бабёнкам выдали или самых заморенных, или самых дерзких — как вот этот, не оставлявший попыток сбежать, несмотря на чудовищные побои и увечья! Я села на свой трон и кивнула ему на приступку для ног:

— Садись!

Всё-таки та некромантская супер-практика здорово меня продвинула. Пять минут — и мужик как заново отштампованный. Я вышла из транса и тронула сидящего за плечо:

— Проснись!

Первое, что он должен был заметить сразу — открывшийся глаз. Недоверчиво ощупал лицо, даже в рот залез, не веря, видимо, внутренним ощущениям — или боясь обмануться, потом дёрнул рукой вниз.

— Всё на месте, не мечись.

Но мужик подорвался пружиной, заставив двух телохранителей дёрнуться вперёд, смыкая в стенку свои выездные «бронедвери»*.

* Щиты такие, шибко здоровые.

Он, однако же, не придал этому значения и закричал:

— Мать-царица! Да за тебя в огонь и в воду! Пятьдесят лет — тьфу! Да хоть сто! Дайте мне только потом с этими ублюдками посчитаться!

Взволнованная этаким чудом толпа всколыхнулась, но Максим заорал: «Сидеть!» — и дружинники угрожающе опустили короткие копья.