Книга Руны на клинках, страница 62 – Виктор Стогнев

— Главное, — ответил подполковник. — Мы вместе работаем с картами.

— Я говорю, вот это кто⁈ — немного повысил я голос, указывая пальцем на людей в штатских костюмах.

Один полноватый и добродушный с фотоаппаратом, а другой поджарый, строгий и с рыжими усами. Оба не-маги, но не в этом же дело!

— Журналисты «Московского еженедельника», — сказал Бирюков. — По приказу командования запечатлели над картой наши умные морды, а теперь ты ответишь на их вопросы.

— Так… — молвил я недобрым голосом.

— Улыбнитесь, пожалуйста. Вы только что встретились, — сказал фотограф.

Я обернулся к нему…

— Смотрите на подполковника и улыбайтесь! — воскликнул толстяк с фотоаппаратом. — Мы тут тоже не от нечего делать!

Блин! Мне же приказали общаться с прессой! Я посмотрел на Бирюкова с добрейшей улыбкой, на какую только был способен в данный момент. Полыхнула вспышка, и последовал брюзгливый комментарий:

— Ладно, для суровых воинов радость сойдёт. Серёга, я тогда пойду?

— Вали, — сказал поджарый журналист.

Толстяк удалился, а его коллега подошёл, сел прямо на стол и сказал, вынимая из внутреннего кармана пиджака блокнот и ручку:

— А я Сергей Александрович Куприянов. Итак, Артём, что значат полоски на твоём знаке?

Я оглянулся на Бирюкова, но тот в поведении Сергея Александровича странности не видел. Со своего стола я бы эту пакость смахнул, а так какое мне дело.

— Вторая степень, — сказал я спокойно. — Больше десяти боёв и больше десяти подбитых.

— А подробнее? — уточнил Сергей.

— Спроси в Совете, — ответил я.

— Спрошу, — кивнул журналист. — В каком звании ты начал войну?

— Сержант, наводчик орудия, — проговорил я.

— Вспомни, пожалуйста, свой первый бой, — попросил Сергей.

Я наморщил лоб и сказал:

— Ну… мы долго ехали. А потом много стреляли…

Всю беседу пересказывать нет смысла, замечу лишь, что я журналисту не врал, да при маге Бирюкове и не смог бы. Он слушал внимательно и в свою очередь отвечал газетчику. Его война в целом почти не отличалась от моей.

Говорил мы около часу, и в конце Сергей заверил, что из наших ответов что-то должно получиться. Он ушёл, а Бирюков снял трубку, ударил по рычагам ладонью и сказал:

— Автобат. Алё! Хорошо слышно? Тогда выдвигайтесь к вокзалу. Да, для двадцати танков горючее и боекомплект.

Подполковник снова нажал на рычаги, проговорив:

— Нелюдимого. Алё! Это Бирюков. У тебя всё готово? Ага.

Он положил трубку на телефон и обратился ко мне:

— Бойцы с пластинками ждут тебя у выхода. Пешком дойдёте, тут близко, — он протянул мне ладонь. — Удачи тебе!

Я пожал его руку, сказав:

— Спасибо, — и вышел из кабинета.

У выхода из штаба ждали меня двое — один солдат с патефоном, а другой с сумкой пластинок. С ними я и пошёл воевать дальше.

Продолжилась моя неизвестная война. Поставил заряжающий Сергей русские пластинки самых, что ни на есть, военных лет, и я ни одной не узнал. Исполнители, голоса — всё другое.

Не, по трофейным пластинкам я этого не понимал. В своём мире я немецким языком не владел, а «дойчеланд зольдатен унд унтерофицирен» — просто всё, что мне было интересно про творчество врага. Пусть в этом мире я немецкий знаю, но песни же я слушал впервые. А «дойчеланд зольдатен унд унтерофицирен» самый простой и лёгкий массовый образ, его обязаны были использовать супостаты и супостатки.