Книга Путешественник по Изнанке, страница 93 – Дмитрий Билик

Постепенно «волнения» под кожей Раннагара утихли. Однако на лице собралосб нечто вроде складок, которые «застыли», обезображивая рубежника. Скугга оставила свою печать неприятия, чтобы каждый, кто встречает ее сына, видел его сущность.

А когда мы добрались до верха, Раннагар и вовсе пришел в себя. Он провел ладонью рукой по новым «шрамам», а после закрыл лицо руками и заплакал. Видимо, кляня себя и свое нетерпения. Потому что теперь путь к развитию хиста ему был закрыт.

Стражники и Анфалар стояли молча, явно занятые своими мыслями. Они походили на людей, которые скорбели на поминках. Я уже хотел было вмешаться, чтобы напомнить, по какой причине мы молодые, красивые и пока живые здесь собрались. Однако Анфалар первый подал голос. Вот хорошо иметь дело с опытным рубежником.

— Раннагар, это еще не конец. Даже теперь ты можешь послужить во славу твердыни Фекой.

Я вообще считал, что пафосные слова хороши лишь для фильмов «Форсаж». «Нет ничего важнее семьи» или «жизнь такова какова есть и никакова иначе». Короче, весело это увидеть где-то в кинотеатре, но в реальности подобному места нет.

Однако Раннагар кивнул, прекратил плакать и поднялся на ноги. Причем, его мокрое от слез лицо теперь выражало невиданную степень готовности и самоотверженности. Нет, надо последние части «Форсажа» пересмотреть. Может, я там что-то упустил и в фильме есть какой-то скрытый смысл?

Анфалар меж тем отдал мне свое копье, сказав, что ему лучше не сражаться с помощью оружия. Так эффект от хиста будет выше.

— В чем твой хист? — я отошел от правила не спрашивать про промысел.

А что, в этом мире все наоборот. Вот и Анфалар, который не думал отмалчиваться, подтвердил мою догадку. В информации о промысле рубежник не видел ничего сакрального.

— Мой хист в родных землях называли «испорченная рассудительность», — ответил товарищ. — Чем неожиданнее я сражаюсь, тем становлюсь сильнее. И каждое новое действие, которое связано с внезапностью и обескураживает врага, делает мой хист могущественнее. В таком состоянии меня крайне сложно ранить, а сам я становлюсь универсальным орудием для смерти.

Анфалар замолчал, потупив взор. Будто стеснялся своей силы.

— Я слишком рано по местным меркам получил пятый рубец. Перешагнул порог ведунства, когда был еще глупым юнцом. И искренне хотел быть самым сильным воином в Скугге. Потому пожелал не обременять себя голосом разума в бою.

— Ну, это довольно логично, — заметил я.

— Я не предусмотрел последствия своего решения. Во время схватки я перестаю быть собой. Не думаю о жизни близких и родных, лишаюсь контроля. Есть только враги и ничего кроме. Потому мне пришлось уйти сюда, где нуждались даже в таких воинах, как я.

Мне показалось, что Анфалар рассказал далеко не все. В Ликоне, откуда он был родом, явно произошло нечто плохое. Не убегают из родного города просто из-за боязни, как по мне. Либо ведун слишком сознательный. Ну да бог с ним, не хочет говорить или пока не готов, пусть так и будет. Я был занят тем, что наблюдал уже без всяких очков приближающихся тварей.

— Свяжите меня, скорее, — потребовал рубежник.

— Анфалар, сейчас не время для твоих извращений, — ответил я, не сводя взгляда с монстров.

А стражники меж тем уже спешно доставали крепкие веревки, опутывая ими рубежника.