Книга Аховмедская святыня, страница 66 – Дмитрий Билик

— Я подозревал, что у Аристова существует определенная сила в нашем ведомстве, а он нечаянно проговорился о Константине Никифоровиче, сам того не подозревая. Вот и сделал ход. По моему разумению, он должен был рассказать все своему другу, а уже полицмейстер — поведать все Его превосходительству. Так бы я выяснил про связь Павла Мстиславовича и Константина Никифоровича.

— Как мудрено… Черт ногу сломит в ваших думах, — восхитился Мих, хотя по причине забитости живота сделал это не вполне чувствительно.

— Но вышло все совсем по-другому. Аристов не сказал.

— Значит, не друзья они вовсе.

— Или дальше надобно смотреть. Не сказал, потому что чувствует за собой прегрешение. Перо — доказательство вины его лично или семьи, неважно. Но оно сработало. Он испугался.

— Глупо. Вы же все равно сказали бы Его превосходительству.

— Аристов это понимал. Единственное, что он мог выиграть, — это время.

— Все равно глупо. Если по разумению вашему идти, то следует, — поднял палец вверх орчук, — как только такое произошло, сразу же рассказать своему другу в полицмейстерстве. Рука руку моет.

— Верно мыслишь, Мих. А вот тут начинаются предположения. Если мы все додумали правильно, то почему Аристов так не сделал?

— Потому что глупец.

— Павел Мстиславович кто угодно, но уж точно не глупец. Давай думать вместе. Он не говорит первому полицмейстеру, потому что, — тут Витольд Львович поднял указательный палец, — не такие уж они и хорошие товарищи, как нам все заявляют. Но это версия так себе. Либо, — к указательному персту присоединился средний, — дело касается семьи. Нет, не так, дело касается Дара семьи, куда даже ближайшему другу входа нет. Ну или, — поднял Меркулов безымянный палец, — тут имеется в виду, что произошедшее — не проступок, а серьезное преступление. Против царя, членов его семьи или Славии. Не зря же за делом пристально наблюдает великий князь.

— Эй, аккуратнее ты там, шельма, не поленья везешь! — крикнул орчук извозчику после очередного крутого поворота. — Думается мне, влипли мы, господин, по самые уши.

— Я примерно такого же мнения. Но теперь ничего не попишешь, придется расхлебывать.

Остаток пути проехали молча. Витольд Львович был занят думами и встревожен разностными загадками. Мих, обуреваемый всеми несчастиями своего грузного тела, начиная с натертых ног и заканчивая набитым животом, старался устроиться поудобнее. Он хоть и понимал всю тяжесть их всеобщего положения, в данный момент был обеспокоен более насущными проблемами.

Истринская, как и приличествует центральным улицам, встретила их чинно: редкой, но дорогой публикой, высокими чугунными фонарями, чистыми стеклами лавок, украшенных разноцветьем вывесок, и хорошо выметенной мостовой. Дорого в таких местах жить, не каждый себе может позволить. И магазинчик, даже самый крохотный, открыть тоже больших денег стоит. А такой, как у «Гудьира и сыновей» вовсе немыслимого состояния: в два этажа, стоявший отдельным зданием, с огромными прозрачными витринами, отмытыми до такого состояния, что было видно собственное отражение.

Миху даже робко стало заходить туда, благо Витольд Львович никаких сомнений не чувствовал. Он расплатился с извозчиком, лишь мельком глянул на все великолепие (хотя, как думалось орчуку, сразу подметил все детали) и направился к двери.