Книга Аховмедская святыня, страница 72 – Дмитрий Билик

Посреди улицы, немало затруднив движение наемных экипажей и телег, двигалась целая церемония. Мих насчитал аж семь городовых и одного фельдфебеля. Выглядели служивые неважно — кой у кого мундир порван, у некоторых синяки свежие, кровью наливающиеся, у одного рука и вовсе перевязана — видно, знатно повредил. А сопровождали служивые парочку прочих, цокающих копытами по мостовой. Одежда вся порвана, срам болтается, привлекая внимание женского пола (они вроде как и отворачиваются, но уж больно неохотно и не могут сдержать усмешки), руки веревкой связаны. Аховмедцев на лица орчук не различал, да и похожи они больно — у всех морды хоть и человечьи, но слишком вытянуты. Будь тут один козлоногий — сказал бы, что это тот самый, их. Только каким-то чудом та пара городовых обогнула два квартала (если только бегом бежали) да тут появилась. Но аховмедцев было двое, а их, Михом оглушенный, в ногу с револьвера, подраненный то есть, прихрамывать должен.

— Это что ж, взбесились они все, господин? — спросил он Меркулова.

— Вот если бы один магию крови применил по неосторожности — одно дело, — задумчиво ответил Витольд Львович, — а трое — уже как минимум странно.

— Точно сговорились. Вот бесовское племя! — кивнул Мих.

— Точно сговорились… — повторил титулярный советник, то ли подтверждая слова орчука, то ли попросту задумавшись. — Ладно, пойдем.

Краснокаменка была буквально в двух шагах. Только самый дремучий иноземец не знал, почему серенькая и невзрачная улица, пусть и вытянутая, как кишка, имеет такое название. В темное время, когда к власти пришли семь самых влиятельных бояр, сторонников царя привели на повинную площадь. Нет, не повесили и не умертвили другим способом, а били кнутом с шипами. Хотя, как Мих считал, лучше бы порубили — и то сострадательнее к людям отнеслись, все равно большее число погибло от пыток таких. Тех, кто выжил, отпустили, но лишь с тем условием, что покинут они Моршан. И пошли сирые, еле ногами шевеля, падая и не всегда поднимаясь. По богатой длинной улице, прозванной Знаменской, по той причине, что через нее возвращались войска в город.

А уже после, когда прошла сотня-другая (Мих не знал, сколько мучеников там было), вышел честной люд, ранее от греха спрятавшийся, и ахнул. Вся кровью залитая стала улица, что с сирых не каплями ронялась, а рекой лилась сквозь кожу треснувшую и мясо порванное. И закончила свою историю богатая Знаменка, и начала невзрачная Краснокаменка. Уж сколько лет прошло, а с тех пор в лучшую сторону для нынешнего места мало что поменялось.

Бежали отсюда дворяне и купцы, страшась улицы с дурной славой. Говорили, дескать, призраки здесь появились — днем ходят по Краснокаменке, а ночью в дома пробираются да во сне тебя душат. Проснешься — а на груди тяжелое будто что-то сидит, вздохнуть не можешь, только ртом, подобно рыбе, воздух хватаешь. Мих в то не верил, он своим умом так думал: раньше тут магазинов да лавок много было для проходящего богатого люда, а как молва недобро гудеть о Краснокаменке стала, так народ разбежался. Один за одним стали сюда перебираться аршинники похлипче, а потом и вовсе обычный люд — рабочие, мастеровые, подсобники.

— Итак, — размышлял Витольд Львович вслух, шагая по серому камню проклятой улицы, но орчук ловил каждое его слово, — Черный ушел куда-то дальше поворота на Нижесовскую, по Краснокаменке. И это очень даже хорошо.