Книга Да гори оно всё..., страница 23 – Маргарита Климова

Стискиваю зубы и оглядываюсь. Ядрёна вошь! Дерьмо мамонта! И всё в том же духе…

На расстояние взгляда чернотой режет глаза выжженное поле с замороженными остовами деревьев. От малинника не осталось даже трухи. На земле, рядом с обугленными останками мишки, то там, то здесь разбросаны памятуемые мной ранее птички и грызуны, не успевшие спастись от прожорливого пламени. И вонища стоит жуткая. Палёной шерстью, горелым мясом, затушенным водой кострищем, вскипевшей болотной жижей.

Жалобно выдыхаю, выпуская изо рта морозное облачко. Второй пожар за день. Я в ударе, и, явно, преуспела в создание вокруг себя апокалиптического антуража. И чем дальше, тем всё большую опасность представляю для окружения.

Страшно представить, на сколько увеличилась бы площадь пожара, если бы не все эти фокусы и пасы Льдышечки. И я бы бросилась к нему с благодарственной речью, но он своей сволочностью отбивает у меня любое стремление на общение.

Его сарказм по поводу моего желания увидеть живых медведей и уточнение, что после меня медвежье мясо даже не сгодится на ужин, вызывает стойкую потребность надавать с ноги по щам, а не расшаркиваться в любезностях. Где он был, когда двухметровый хищник с клыками с мою ладонь и с когтями не меньше облизывался в предвкушение?

Седорик качает головой, треплет бороду и подталкивает меня с выжженного пятна. Минут через десять быстрой ходьбы мы достигаем кромку живого леса. И весь путь до дома меня гложет совесть за содеянное. Она впивается своими мелкими зубками, как пиранья рвёт на кусочки плоть и заставляет кровоточить душу. Это тело принадлежит Ларельке, а душа-то моя. И она болезненно переносит огнедышащего подселенца.

— Лара, деточка, — всплескивает руками Мисти и прижимает их к груди, утапливая в щедро данные природой округлости. — С тобой всё нормально?

— Всё хорошо, тётушка, — попадаю в её душные объятья, мечтая быстрее скрыться в своей комнате.

— Вот говорила, что неможно де́вице бегать на охоту, — ведёт она меня к лестнице и не спеша поднимается по ней. — Сейчас снимем это тряпьё, примем ванну и баиньки.

И раздеваясь, меня не отпускает вопрос: почему же одежда на мне остаётся целой, когда всё остальное вокруг сгорает моментально? Всё. Дерево, ткани, чужая плоть.

Как бы ужасно это не звучало, я понимаю, что по нелепой случайности стала машиной для убийств. В своём мире пожалела облезлую шавку. В этом… Лучше не считать трупы, что уже оставила и потом оставлю за собой.

Мисти укрывает меня одеялом и покидает спальню, а я, наконец, разрешаю себе разложить по полочкам происходящее. Спокойно, без лишних эмоций, стараясь не тревожить ту тварь, что пустила во мне корни и уничтожает любые препятствия по щелчку пальцев.

Странно, но перебирая показанное во сне, мне уже не так больно от увиденного. Ну да, умерла, кремировали, похоронили. Моя душа, мои воспоминания, мой опыт выживания — они со мной, здесь, и мне необходимо научиться существовать в этом мире. Чужом, непонятном, отсталом от цивилизации, опасном. Теперь в моём новом мире.

Вспомнив прошлое, переварив настоящее, смерившись с будущим, я засыпаю. Видно, растратив на поджёг энергию и измотав себя муками совести, просыпаюсь я лишь утром следующего дня. С радостью замечаю белые занавески в тонкую полоску, отполированные брёвна стен, забитых паклей, коричневую дерюжку на полу из крашенных досок, переживший эту ночь коренастый шкаф и колченогий табурет рядом. Всё в целости и сохранности. До чего же мало нужно для счастья.