Книга Ни толку, ни проку, не в лад, невпопад..., страница 153 – Тамара Шатохина

Но показал все, о чем она просила, постепенно увлекшись демонстрацией своего «приданого»: ямы-бункера с зерном, где хранились до переработки яровая пшеница, горох, ячмень и просо, потом цеха – очистной, производственные холодный и горячий, упаковочный.

Рассказывать о производстве круп он мог бесконечно, только бы не надоело ей. И она слушала - заинтересованно и внимательно.

— Масштаб не тот, – сожалел Андрей, - мне невыгодно производить продукцию даже из риса и гречки, не говоря уже об экзотике - это большие транспортные расходы. Наша специализация – злаки, выращенные в условиях северо-запада, в основном на моих полях. Но приходится и докупать – своих посевных площадей для непрерывного круглогодичного производства недостаточно.

От мест хранения они перешли в цеха, и Андрей увлеченно рассказывал и показывал:

— Легкие загрязнения – пыль и солома отделяются от сырья магнитным сепаратором. Внутри расположены сита, они сменные и имеют разный диаметр. Дальше очищение продолжается в воздушной колонке, потом остеломатель убирает шелуху, удаляет длинные ости и очищает поверхность зерна… - приобнимал он Ольгу возле каждой машины, все больше хмелея от ее близости.

— Это – зерновые рассева, которые разделяют зерно на крупную и мелкие фракции. Для производства овсяных хлопьев, например, используют только крупные. А теперь мы переходим к шелушильной машине, тут от зерна отделяется шелуха – пленка. И это не все – на таких вот «танцующих» машинах зерно сортируется на шелушенное и не шелушенное. Дальше овес, к примеру, а мы сейчас больше о нем, направляется в пропариватель… потом следует плющение, сушка, отделение полноценных хлопьев от ломаных частиц…

Экскурсия заняла полных три часа. Они смотрели машины, сам процесс, фасовку готовой продукции в большие мешки.

— А мелкая фасовка…?

— Делается по запросу в зависимости от того количества…

Объяснял, водил, демонстрировал.

До ее рабочего места в тот день дело не дошло. Оказалось и это в рамках ее плана. А дальше виноват он – сорвался. Наверное, и не мог не сорваться.

Лежа потом в кровати и жадно вслушиваясь в звуки за стеной, он уже разумно допускал, что и правда повелся на настоящую стерву… и это его судьба, злой рок, бл…ь! Потому что не может она не понимать – для любого мужика, не говоря уже о его ситуации, это невыносимо - быть настолько близко и не позволить себе практически ничего. Только касание к волосам и пальцам, его рука на ее талии… Пьяный от этих касаний, о которых мечтал хренову кучу времени, от ее запаха! Когда его вело от нее, как пацана! Когда считал, что почти уже имеет на нее право, обнимая практически полдня!

Хлопнув водительской дверкой, он сам не помнил, как оказался возле пассажирской. Подал руку и сразу рывком притянул Ольгу к себе, чувствуя себя счастливым до усеру и пьяным в дымину. Крышу несло - мозг торжествовал! Тело не просило и даже не настаивало – требовало и приказывало! Он даже не мог вспомнить потом первой ее реакции – перед глазами то ли чувственный туман стоял, то ли бешенная пелена застилала! А скорее, случился мозговой угар. Сдерживаясь из последних сил, сомкнул руки вокруг своей мечты, стиснул ее до скрипа собственных зубов и, прикрыв блаженно глаза, потянулся за поцелуем…

— И что же вы себе… позволяете, Андрей Владимирович? – как-то так… мигом и где-то даже грациозно и красиво развернулась она. Или развернула его? Но теперь он смотрел уже куда-то в сторону и под ноги, а рука, жестко зафиксированная за спиной, посылала мозгу неоднозначные сигналы. Боль была еще достаточно терпимой, но грозила перерасти, если что, в почти невыносимую!