Книга Анатомия обмана, страница 23 – Татьяна Ларина

Газель остановилась на ухабистой дороге, которая вела к заднему входу в ДК и не ремонтировалась с тех пор, как тут положили асфальтовую крошку. Александр вышел из машины, открыл нам двери и подал руку сначала маме, а потом мне.

— Мамочка, я сбегаю за кем-нибудь, чтобы нам помогли. Ты…

— Останусь с папой.

— Хорошо.

Мне так не хотелось уходить от мамы, будто она может раствориться на холодном, пронизывающем ветру, и я со всех ног бросилась к ДК. Перед главным входом никого не оказалось, видимо все спрятались от непогоды внутри. Я вбежала по скользким ступеням и распахнула тяжелые двери. Огромный, отделанный серыми мраморными плитами холл оказался пустым. Никого, кроме бабушки и тети.

— Лина! – воскликнула тетя Мила и поспешила ко мне. – Приехали?

— Да, но нам нужна помощь. Мужская сила… Никого еще нет?

— Нет. Пока никто не приехал.

«Еще рано. Просто еще рано», – успокаивала себя я, пока возвращалась к маме с местным дворником, согласившимся за небольшую плату помочь. Вместе с водителем они переставили гроб на специальные носилки и покатили к ДК.

В главном зале, где до сих пор проходят все значимые события Романовца, стояла большая папина фотография. В воздухе разливался нежный аромат роз, любимых папиных цветов, играла негромкая музыка «Битлз» с его диска. Гроб установили в самом центре зала перед сценой, а рядом поставили стулья для мамы, тети и бабушки. Я должна была встречать гостей…

Договариваясь об аренде ДК, я переживала, что помещение на сто пятьдесят мест не вместит всех желающих проститься с папой, но вот большие настенные часы пробили полдень, а зал оставался пустым. «Опаздывают», – говорила себе я, дрожа от холода в дверях, «опаздывают», – спустя еще десять минут пыталась себя обмануть.

— Эвелина Анатольевна, – обратился ко мне Александр, который все это время сидел на последнем ряду, ожидая окончания церемонии, – может быть, поедем? Какой смысл во всем этом?

Он безусловно был прав, и я могла бы его понять чисто по-человечески: глупо так тратить субботу. Но его слова задели меня за живое, и я неожиданно резко ответила:

— Вам платят не за то, чтобы нас торопить! Я сама скажу, когда мы поедем. И смысл во всем это есть!

— Извините… – смутившись от собственной бестактности, которую только сейчас осознал, водитель сел обратно на свое место.

Я окинула взглядом пустые кресла, длинный проход с потертым ковролином и задержала взгляд на вазоне с букетом из ста белых роз. Подойдя к цветам, я достала их из воды и направилась к папе. Шипы кололи ладони, но эта боль казалась сейчас приятной, мне хотелось, чтобы мои руки кровоточили, как кровоточит душа… Аккуратно уложив розы в гроб, я набралась смелости взглянуть в папино лицо, зная, что это будет самый последний раз, когда я его увижу.

— Прощай, папочка, – прошептала я и поцеловала его в лоб, а потом повернулась к маме, тете и бабушке. – Давайте поедем.

— Линочка, но я не понимаю, почему никто не пришел? – роняя слезы на подол траурного платья, проговорила бабушка.

Я не нашлась что ответить и только обняла бабулю. А вот мама поняла, почему так случилось. Мы переглянулись, и впервые за эти дни я увидела в маминых глазах настоящую, неподдельную злость. Такой взгляд я видела у нее лишь однажды, когда молодой парень ударил бездомного пса.