Книга Имя на солнце, страница 127 – Татьяна Тронина

Я стояла, оцепенев.

— Она все убивалась, Яковлевна наша, что Володя ушел из жизни, даже внуков не оставив. А оставил вот. Это ты, милая. Ты ее родная внучка. От Володи.

— То-то Лидка из четвертого подъезда твердит, что кого-то ты ей напоминаешь сильно. А ты ей напоминаешь ее жениха несбывшегося, Володю. А и правда, девочки, наша Аленка – вылитый Володя?

Все зашумели одобрительно. К этому моменту к лавочке подошла старшая Баранова, стала слушать старух, опустив голову, внимательно. Потом приковылял старик Усольцев – он со старухами не сидел, всегда ходил с палочкой вокруг дома.

— Вылитая Володя, я Володю прекрасно помню, – жестко произнес он и для убедительности даже постучал палочкой в землю. – Вылитая!

— И такая ж умная и добрая, – подтвердила Баранова. – Точно-точно!

Я молчала. Кажется, я плакала. И все вокруг тоже вытирали слезы.

Этот мир принимал меня, впитывал в себя, делал меня своей частью. Я прорастала в него корнями, легенды превращались в быль.

— А Лидка-то и не сердится на Володю. Чего уж. Простила. Да он и не виноват, так получилось, мужчин за то винить нельзя. Лидка сказала, что теперь даже больше его уважает, покойного, и рада, что от Володи что-то осталось. Ты осталась.

Старухи на лавочке вдруг показались мне какими-то древними мойрами, ткущими из волшебных нитей людские судьбы. Как можно было осуждать этих старух на лавочке за любопытство? За постоянное обсуждение чужих биографий? Они ведь таким образом создавали саму материю жизни…

И в этот момент появилась Бабаня. Такая маленькая, сгорбленная. Точно воробушек! Она жалобно посмотрела на меня. Судя по ее взгляду на меня, она слышала, она знала, что меня считают дочерью ее покойного сына, Володи. Она словно спрашивала – «а ты меня принимаешь, Алена?».

Я бросила сумки, шагнула к Бабане и обняла ее.

Плакали все, отвернувшись, пряча лица, уткнувшись в платки.

Потом старухи опять заговорили:

— А участковый наш, Никитин, догадывался о том. Не сразу, конечно, понял, а потом заметил – уж больно твоя мать, покойница, тебя в Москву к Бабане гнала. Справок каких только можно насобирала. Знала ведь, что к родному человеку тебя посылает.

— И почему только перед смертью не сказала про отца Аленке?

— Не успела. – Я вдруг решительно включилась в разговор. – Наверно, собиралась, готовилась, но все так внезапно… Не успела.

— Чего ревем, девки, все ж хорошо, – вдруг повернулась Бабаня к старухам на лавке. Она уже улыбалась счастливо, немного блаженно. И очень уверенно! – Девочка теперь у меня, внученька. Я с самого начала чувствовала, что она мне родненькая. Настоящая родненькая, а не по бумажкам. Аленушка.

Новый взрыв всхлипов.

Откуда-то подошли и Севастьяновы, они стояли неподалеку, вытирая слезы.

Потом я увела Бабаню домой, мне показалось, что ей вредно так волноваться, хотя она убеждала меня, что чувствует себя нормально. Дома на всякий случай накапала ей успокоительного, потом меня позвали Севастьяновы – и тоже потребовали успокоительного, – я и им накапала и водички налила запить.

— А ты и нам теперь как внучка, – сказал вдруг Севастьянов. – А что, чужих детей не бывает! С нами живешь – значит, и наша ты тоже.

Я обняла его. А потом обняла и его жену.

Потом вернулась на свою половину, к Бабане (которая легла отдохнуть, признавшись «Чего-то от этих каплей в сон тянет»), и в своей комнате тоже от души накапала себе успокоительного.