Книга Пышка на перевоспитании у кавказского свёкра, страница 32 – Алекс Стар

Луиджи, сидящий рядом со мной, тоже не теряет времени даром. Его колено то и дело касается моего под столом. Его пальцы «случайно» задевают мою руку, когда он тянется за хлебом. Я отдёргиваюсь, но он снова и снова находит способ прикоснуться ко мне.

И тут меня осеняет. Сулейман смотрит на меня. Да, он улыбается Бьянке, да, он слушает её щебетание, но его глаза постоянно возвращаются ко мне. И когда Луиджи снова касается моего плеча, я вижу, как желваки ходят ходуном на скулах моего свёкра.

Он ревнует. Он по-прежнему ревнует.

И тогда я решаю подыграть.

Подлить масла в эту лампу.

— Синьор Версаче, — я поворачиваюсь к Луиджи и одариваю его самой обворожительной улыбкой, — вы так интересно рассказывали о своей вилле на Сардинии. Я бы так хотела когда-нибудь увидеть её.

— О, белла! — глаза Луиджи загораются. — Только скажи — и я увезу тебя туда хоть завтра!

Я бросаю короткий взгляд на Сулеймана. Его лицо — каменная маска, но вилка в его руке дрожит. Дрожит!

— Вы так любезны, — я кладу ладонь на руку Луиджи и чуть сжимаю его пальцы.

Итальянец буквально млеет. А мой свёкр... мой свёкр сейчас похож на вулкан за секунду до извержения.

— Принеси ещё вина, Ляля, видишь, гости сидят с пустыми бокалами! — рявкает он, хотя на столе ещё полно бутылок.

После ужина мы перемещаемся в гостиную. Бьянка усаживается на диван рядом с Сулейманом — слишком близко, непозволительно близко. Она наклоняется к нему, что-то шепчет ему на ухо, и её грудь касается его плеча.

Да эта кошка буквально трётся о него своими недоспелыми лимонами!

И самое страшное, что он не отстраняется!

— Бьянка, — вдруг произносит Сулейман, и его голос звучит так вкрадчиво, что у меня всё холодеет внутри. — Уже поздно. Дорога до города долгая и опасная. Оставайтесь ночевать здесь. Места всем хватит.

Бьянка расплывается в торжествующей улыбке:

— С удовольствием, Сулейман. С огромным удовольствием.

Я чувствую, как земля уходит у меня из-под ног. Он пригласил её остаться. Он хочет, чтобы она осталась. В этом доме. В доме, куда он привёз меня сегодня — и я, дура, подумала, что это что-то значит!

Я выскальзываю из гостиной под предлогом усталости и иду по коридору, сама не зная куда. Слёзы жгут глаза. Я захожу в какую-то комнату — кажется, библиотеку, — и прижимаюсь лбом к прохладному книжному шкафу.

За дверью слышны голоса. Я замираю и прислушиваюсь.

— Сулейман, вы удивительный мужчина, — голос Бьянки звучит тихо и интимно. — Я давно не встречала никого, кто бы так... волновал меня.

— Вы мне льстите, — отвечает он, и я слышу в его голосе ту самую хрипотцу, которую так хорошо знаю.

— Я не льщу. Я говорю правду. И я привыкла получать то, что хочу, Сулейман. А хочу я...

Я не слышу конца фразы, потому что чьи-то руки ложатся на мои плечи. Я вздрагиваю и оборачиваюсь.

Луиджи.

— Ты грустишь, белла, — шепчет он, и в его глазах пляшут бесенята. — Я развею твою грусть. Держи. Хватит строить из себя слишком послушную девочку. Я же вижу, какая ты горячая внутри.

Он протягивает мне бокал с вином — тёмным, густым, пахнущим чем-то сладким и пряным. Я смотрю на этот бокал, и слёзы застилают мне глаза. Сулейман сейчас там, с этой итальянкой. Он пригласил её остаться. Он хочет её.

Хочет с ней…

А я... я здесь, с этим скользким итальянским фигаро, который смотрит на меня, как на десерт. Мне нужно успокоить нервы.